Шрифт:
Ньороге
Об убийстве неизвестными бандитами четы Гарстонов в их собственном доме говорили много. Газеты дали сообщение. о происшествии на первых полосах, с него же начиналась передача последних известий по радио. Шум такой поднялся потому, что Гарстоны были первыми европейскими поселенцами, погибшими в захлестнувшей страну волне насилия. Ходили слухи, что беспорядки имеют политическую подоплеку. Повсюду — на рынках, в индийских лавчонках, в захолустных африканских пивнушках — шли пересуды, выдвигалось множество версий и предположений
Но нигде, пожалуй, преступление не обсуждалось так подробно, как в одиноко стоящем на холме доме, владелицей которого была миссис Хилл. Ее муж, один из европейских пионеров в Кении, умер в прошлом году от малярии. Дети, сын и дочь, учились сейчас "дома", в Англии. Миссис Хилл принадлежали обширные чайные плантации. Она пользовалась уважением окружающих, но отнюдь не всеобщей любовью — кое-кому не нравилось ее либеральничанье с "туземцами". Когда спустя два дня после убийства миссис Хилл навестили ее приятельницы миссис Смайлз и миссис Харди, на их лицах были написаны печаль и торжество: печаль— потому что были убиты европейцы (не просто мистер и миссис Гарстон, а европейцы!), торжество — ибо прирожденная порочность и неблагодарность "туземцев" проявились достаточно наглядно. Миссис Хилл не станет больше твердить, что с черными можно поладить, если только найти к ним подход.
Миссис Харди была родом из Южной Африки, но уже давно жила в Кении. Своего мнения у нее никогда не было, и она обычно соглашалась с теми взглядами, которые оказывались наиболее близки воззрениям ее мужа. Сегодня она поддакивала миссис Смайлз. А миссис Хилл упрямо стояла на своем, утверждая, что в душе "туземцы" покладисты и кротки, как ягнята, — нужно только уметь с ними ладить.
— Будьте добры к ним, и они ответят вам тем же. Посмотрите на моих слуг. Как они любят меня! Каждый из них бросится в огонь и воду по первому моему слову!
Миссис Хилл не в пример другим белым всячески заботилась о своих слугах. Она не только выстроила для них кирпичные домики (заметьте, кирпичные!), но и открыла школу для их детей; неважно, что в школе не хватало учителей и что дети занимались всего несколько часов, а большую часть дня гнули спины на плантациях, но ведь большинство поселенцев не сделали и этого.
— Ужасное, ужасное злодейство! — гневно восклицала миссис Смайлз. Миссис Харди вторила ей. — Неблагодарные! Мы принесли им цивилизацию. Мы покончили с работорговлей и племенными войнами. Разве эти дикари не прозябали бы без нас?
Она долго ораторствовала в том же духе и под конец сказала, укоризненно покачав головой:
— Я всегда говорила, что их не переделаешь — они невосприимчивы к культуре,
— Нам следует проявлять терпение, — возразила ей миссис Хилл. Пожалуй, на этот раз в роли миссионера оказалась скорее она, чем миссис Смайлз.
— Терпение! Терпение! До каких же пор? Кто был терпеливее Гарстонов? Добрее? Скольким арендаторам они дали кусок хлеба!
— Но ведь их убили не арендаторы…
— А кто, кто?
— Вешать надо всех этих бандитов! Вешать) — восклицала миссис Харди, и в голосе
— Подумать только, Гарстонов поднял с постели их собственный слуга.
— Вот как?
— Представьте себе. Он постучал в дверь и попросил впустить его в дом. Сказал, что за ним гонится кто-то…
— Может быть, так оно и было?
— Нет-нет! Все это подстроено заранее. Как только они открыли, в дом ворвалась целая банда. Об этом в газетах написано — можете сами убедиться.
Миссис Хилл виновато потупилась. Она еще не читала сегодняшних газет, хотя время уже близилось к пяти.
Пять часов? Почему же не подают чай? Миссис Хилл извинилась перед гостями и, подойдя к двери, позвала приторным голосом:
— Ньороге! Нъороге!
Так звали ее слугу. Ньороге служил в семье Хил-лов более десяти лет. Он появился в дверях — высокий, плотный, уже немолодой, в шортах цвета хаки, широкий красный пояс перехватывает талию, на голове — красная феска. Ньороге вопрошающе вздернул брови — так он обычно сопровождал слова: "Да, мэмсахиб?" — или на суахили: "Ндио, бваиа?"
— Подай чай.
— Ндио, мэмсахиб! — И он исчез, кинув украдкой взгляд на сидящих в гостиной дам.
Разговор, прерванный появлением Ньороге, возобновился.
— На вид они все невинны, как ангелы, — сказала миссис Харди.
— Он нам служит уже более десяти лет. Очень предан. И очень любит меня, — вступилась за своего слугу миссис Хилл.
— Все равно он мне не нравится.
— И мне тоже. Лицо у него неприятное.
Ньороге принес чай. Они пили его, болтая о смерти Гарстонов, о тактике правительства и о политических демагогах — опасных элементах, сеющих лишь смуту в этой прекрасной стране. Миссис Хилл заметила, что полуграмотные демагоги, возомнившие, что они бог весть как образованны только потому, что побывали в Англии, не знают своего народа. А ведь этих "туземцев" так легко расположить к себе добротой и лаской!
И все же, когда приятельницы удалились, миссис Хилл призадумалась. Ей вдруг стало как-то не по себе, впервые пришла в голову мысль, что живет она, пожалуй, слишком далеко от соседей и случись что — вряд ли кто-нибудь подоспеет на помощь. Правда, от сознания, что у нее есть пистолет, она немного приободрилась.
Рабочий день Ньороге кончился после ужина. Он вышел в темноту ночи. Шагая по тропинке, ведущей от хозяйского дома к жилищам батраков у подножия холма, он принялся было насвистывать, чтобы развеять тишину и не ощущать одиночества, но тут же смолк.
Раздался крик совы. Ньороге замер как вкопанный. Вокруг стояла тьма. Позади едва можно было различить силуэт хозяйского дома— огромный, мрачный. Ньороге хмуро поглядел на него. "Ты, ты… Я так долго служил тебе… А что получил взамен? В кого ты меня превратила? На моей собственной земле!.." Ньороге хотелось закричать, облечь в гневные слова все, что накопилось на сердце. Но что за дело этому дому до его сердца! Ньороге сообразил, что чуть было не сморозил глупость, и пошел дальше.
Снова сова. Второй раз!