Адаптация
Шрифт:
– Как молоды мы были… как искренне любили… как верили в себя-а-а!..
Мне всегда было жаль, что если возникает какое-либо чудо, то оно кончается только потому, что ты поспешил приблизить его. Чудо заканчивается оттого, что мы слишком спешим его приблизить. Говорят, что когда влюбляешься, не спеши. Потому что все, что движется с бешеной скоростью, пожирает чересчур много топлива. И в твоем любимом обязательно обнаружится что-то неизвестное, тайное, злое… Так происходит. Но если вдруг
Говорят, самые главные, но короткие отношения между мужчиной и женщиной случаются на войне. Там, где человеческие недостатки уничтожаются близостью смерти. Отпущенное на любовь время становится очень коротким, и вся мерзость, что может гнездиться в человеке, улетает куда-то в сторону, с удивлением наблюдая издали за людьми, которые оказались на войне, как в раю.
Даже очень порочные мужчины и женщины в период влюбленности становятся на время бескорыстными и отзывчивыми. Почему же тогда говорят, что любовь – болезнь? Даже если ты лишь на короткое время был бесконечно добр к человеку, который позже начал тебя раздражать, – разве можно называть это болезнью?
«Рая не существует», – с мудрой похмельной ухмылкой киваем мы, когда превращаемся в истериков, грызущихся из-за ничтожных пустяков так, словно в ваших душах поселились два мелких дьявола – разве не горько при этом вспоминать, какими мы были всего лишь несколько лет назад? Так, может быть, это – болезнь?
Угасание любви напоминает исчезновение веры.
Скептически смотря в пустоту, мы говорим: «Да, мечтать, пожалуй, не вредно, но жизнь такая практичная штука, которая требует совсем иных вещей. Давайте смотреть на жизнь реально…»
Давайте.
С Лизой – по ее инициативе – мы так и договорились. Реальность для нас двоих стала означать правду, даже если правда часто не походила на реальность. Мы условились говорить друг другу только ее, правду. «Я понимаю, что это будет трудно, – добавила Лиза, – но ты уж не волнуйся. Во-первых, мы не даем друг другу глупых обещаний в вечной любви, – хотя я, честно говоря, его бы дала. Во-вторых, короткое время можно потерпеть и не обманывать. Зато жизнь в этот период станет такой настоящей…»
«А до нас с тобой ты всем говорила правду?» – поинтересовался я.
«Редко, одной быть правдивой трудно, – грустно ответила она. – Нужно, чтобы кто-то тебя поддерживал. Богу нужна богиня, мужчине женщина, помнишь?»
– А может, наоборот? – с усмешкой спросил я. – Женщине необходим мужчина, богине – Бог? А Бог без богини как-нибудь и сам проживет?
В ответ она набросилась на меня и повалила с кресла на пол.
Странное дело – я и подумать не мог, чтобы говорить с Лизой о каком бы то ни было предохранении. И она не говорила об этом со мной. Даже если бы мы болели опасной болезнью, нам было бы все равно, ведь нам вместе оставалось недолго.
А
Будто почувствовав опасную темноту моих мыслей, она резко закрыла глаза и отвернула лицо. «С тобой что-то?..» – спросил я. «Ничего, мой милый Саш. Ничего».
Не открывая глаз, она удивленно подняла брови и посмотрела в себя, а затем в нас обоих.
– Иди сюда.
– Я здесь.
– А ты все равно иди.
Реальность похожа на правду, но не является ею. Реальность – это не всегда то, как нужно поступать. Часто это как раз то, как поступать не нужно, но поступают. Адаптация к социальной жизни невозможна без лжи.
Когда я спросил Лизу, почему она читала в кафе старый журнал, она ответила:
– А, там были слова человека, который хотел хорошего и не врать.
– Что это за человек?
– А покажи журнал. Он у тебя?
– Я потерял его. То есть… оставил в метро.
– Ну не важно. Там было напечатано письмо одной девочки в редакцию «Смены», она писала: «Когда я вырасту, я хочу любить всех людей и никому не делать плохо, и особенно не врать никогда. Мама объяснила мне, что так должны жить люди при коммунизме и поэтому теперь я понимаю, что хочу для себя и для всех людей на свете коммунизма».
Вот такое было письмо.
– Многие раньше врали, что строят коммунизм.
– Да, но она нет. Ей было десять лет, когда она это писала. Я думаю, идея коммунизма такая настоящая, что люди с ней просто не справляются. Как не могут они справиться с идеей христианства. Это же две страшно настоящие идеи, христианство и коммунизм. А может, это одно и то же, только придуманное с разных концов.
– Почему же они не справляются? Может, просто идеи надуманные, не имеют отношения к реальной жизни?
– Жизнь не бывает реальной и нереальной, она просто есть, и все! Если идеи придумались, значит, они уже из жизни взялись, разве нет? Дело только в том, хорошие они или плохие, эти идеи. Но я не думаю, что коммунизм и христианство плохие. Просто в них верят, верят, но доверить до конца не могут. Чтобы доверить до конца во что-то, надо быть честными до конца, а это нелегко, ох как нелегко, почти невозможно, потому что тут нужно быть очень сильным… а у нас эту силу куда-то забрали. Но я чувствую, что она где-то есть, эта сила.
– Знаешь, я тоже чувствую. Интересно, с этой девчонкой, которая письмо написала, что сталось сегодня? Может, доросла до нашего времени, устроилась куда-то, зарабатывает деньги и врет понемногу, как все мы, когда хотим адаптироваться? Вот и весь коммунизм…
– Это была моя мама.
– Твоя? Мама?
– Да.
– Слу-ушай… И как же она сейчас? Чем занимаются вообще, где живут твои родители, расскажи, мне очень интересно.
– Они погибли, когда мне было десять лет.