Аллигент

Рот Вероника

– Мило с твоей стороны говорить об этом.

– Прости, - говорю я.
– Я не это имела в виду.

– Я знаю. Она вздыхает. Я....Я из Эрудиции, ты же знаешь. Я слегка улыбнулась.
– Да, знаю.

– Нет, - Кара качает головой.
– Это единственное, чем я являюсь. Эрудит. И теперь они сказали мне, что все это лишь результат изъяна в моих генах... и сами фракции - просто психологическая тюрьма, чтобы держать нас всех под контролем.

– Прямо как говорила Эвелин Джонсон с

Афракционерами.
– Она делает паузу.
– Так зачем создавать Аллигент? Зачем волноваться о том, чтобы прийти сюда?

Я не понимала, насколько сильно Кара привязалась к идее быть Аллигентом, лояльным к системе фракций, лояльным к нашим основателям.

Для меня это было просто временным удостоверением, могущественным, потому что оно могло выпустить меня из города. Для нее эта привязанность должна быть намного глубже.

– То, что мы пришли сюда, это все еще хорошо, - говорю я.
– Мы узнали правду. Разве это не ценно для тебя?

– Конечно, так и есть, - тихо отвечает Кара.
– Но это значит, что мне нужны другие слова, чтобы выразить то, кем я являюсь.

Только после смерти моей матери я ухватилась за свою Дивергенцию, как будто за руку, протянутую, чтобы спасти меня. Мне нужно было это слово, чтобы сказать себе, кем я была, когда все остальное вокруг меня рушилось. Но теперь мне интересно, нуждаюсь ли я в нем больше, нуждались ли мы когда-либо в этих словах - "Бесстрашный", "Эрудит", "Дивергент", "Аллигент", или мы можем быть просто друзьями, или любимыми, или братьями и сестрами, вместо этого определяя это выборами, которые мы принимаем, и любовью и верностью, которые связывают нас.

– Лучше проверь его, - говорит Кара, кивая на Тобиаса.

– Да, - говорю я.

Я пересекаю комнату и встаю напротив окон, таращась на то, что мы можем видеть из объединения, которое - просто больше того же самого стекла и стали, покрытия, травы и заборов. Когда он видит меня, он прекращает ходить и вместо этого встает рядом со мной.

– Ты в порядке?
– говорю я ему.

– Да.
– Он садится на подоконник, лицом ко мне, так что наши глаза находятся на одном уровне.
– Я имею в виду, нет, не совсем. В данный момент я думаю о том, как бессмысленно все это было. Система фракций, я имею в виду.

Он потирает свою шею сзади, и мне интересно, думает ли он о татуировках на своей спине.

– Мы вложили в это все, что имели, - говорит он.
– Все мы. Даже если и не понимали, что делаем это.

– Это то, о чем ты думаешь?

Я приподнимаю свои брови.
– Тобиас, они наблюдали за нами. За всем, что происходило, за всем, что мы делали. Они не вмешивались, они просто вторгались в нашу приватную жизнь. Постоянно.

Он потирает пальцами виски.
– Я догадываюсь.

Но все же это не то, что беспокоит меня.

Должно быть, мой взгляд бессмыслен и недоверчив, потому что он качает головой.

– Трис, я работал в комнате контроля Бесстрашия. Там везде были камеры, все время.

– Я пытался предупредить тебя, что за тобой наблюдали во время твоей инициации, помнишь?
– Я вспоминаю его глаза, направленные к потолку, в угол. Его загадочные предупреждения, которые он еле прошипел сквозь зубы. Я никогда не понимала, что он предупреждал меня о камерах - это просто никогда не происходило со мной раньше.

– Это беспокоило меня раньше, - говорит он.
– Но я преодолел это уже долгое время назад.

Мы всегда думали, что мы были сами по себе, и теперь все повернулось так, что мы были правы - они оставили нас самих по себе. Так оно и есть.

– Мне кажется, что я не принимаю это, - говорю я.

– Если ты видишь кого-то в беде, ты должен помочь им. Эксперимент это или нет. И...

Боже.
– Меня передергивает.
– Все те вещи, которые они видели...

Он слегка улыбается мне.

– Что?
– спрашиваю я.

– Я просто думал о некоторых вещах, которые они видели, - говорит он, кладя руку на мою талию.

Какой-то момент я сердито сверкаю на него глазами, но я не могу выдержать это, не сейчас, когда он так усмехается, глядя на меня. Не сейчас, когда я знаю, что он пытается сделать мне лучше. Я слегка улыбаюсь.

Я сажусь рядом с ним на подоконник, мои руки зажаты между ногами и деревом.

– Знаешь, Бюро, создавшее фракции, не сильно отличается от того, что мы ожидали увидеть.

Когда-то давно группа людей решила, что система фракций будет лучшим вариантом жизни - или вариантом заставить людей прожить жизнь наилучшим образом.

Сначала он не отвечает, только закусывает губу и смотрит на наши ноги, прижатые друг к другу на полу. Мои пальцы чиркают о землю, только чуть-чуть не доставая до нее.

– Это помогает, на самом деле, - говорит он.
– Но тут так много всего, что было ложью, что трудно выяснить, что было правдой, что было настоящим, что имело значение.

Я беру его руку, проскальзывая своими пальцами между его. Он прислоняется своим лбом к моему.

Я ловлю себя на том, что по привычке думаю "слава Богу", и потом я понимаю, чем он так обеспокоен. Что, если Бог моих родителей, все, во что они верили, - просто что-то, придуманное кучкой ученых для того, чтобы держать нас под контролем?

И не только их верования о Боге и о чем бы то там ни было, но о добре и зле, о самоотверженности? Должны ли все эти вещи поменяться, потому что мы знаем, как был создан наш мир?