Апостол Смерти

Щербинина Юлия Владимировна

Хеллсинг долго переваривал информацию. Я буквально видел, как его мозг перегревается и накаляется докрасна, и ждал, что из ушей вот-вот повалит дым.

— Да при чём здесь всё это?! — начал он терять равнодушие. — Ты что, явился к ней, чтобы упокоить душу её мёртвого отца?

Я пожал плечами.

— Всё возможно. Есть у меня одно предположение, что меня вернули для помощи мёртвым, и помочь себе я могу, только помогая им через таких как ты. Так что, давай, говори, кто у тебя умер.

Хеллсинг ни черта не понял. Наполовину скрытые чёлкой глаза ошарашено заметались

по мне.

— Никто у меня не умирал!

— Да не может быть. Где твои родители?

— В Питере. Купили мне эту халупу и свалили.

— Бабушки, дедушки?

— Разъехались давно.

— Тёти, дяди?

— Тоже.

— М-м-м…. — Я зачесал голову, соображая. Встал и заходил по комнате. — Ну хоть какие-то родственники или друзья есть же у тебя, кто умер? Ну не может быть, что нет!

Хеллсинг неприязненно скривил рот.

— Слушай, я тебе русским языком сказал — никто у меня не умирал, ясно?! Тебе как будто так и хочется!

— Ещё бы мне не хотелось! — в сердцах плюнул я и спохватился. — В смысле подтвердить свою теорию, а не чтобы у тебя кто-то умер. Не дай бог.

Я вдруг вспомнил всех своих родных, которых больше нет, всё, что испытал, когда потерял их. Подумал о Лерином отце, о её пролитых слезах по нему, подумал о матери Демида… И поник.

— А ты счастливый… Даже представить себе не можешь, насколько.

— Ага, счастье так и прёт, — еле слышно произнёс Хеллсинг. — Никто даже не узнал, что я уже в двух больницах провалялся. Вот же посчастливилось.

Я почти не расслышал его слов, настолько сдавила меня скорбная печаль. Впервые я почувствовал себя абсолютно ничем, пустым местом, у которого нет ничего, кроме страшной потерянности. Я вдруг осознал, что я совсем один. Один, и уже очень давно.

Так мы и молчали, углубившись каждый в свою печаль.

Я не сразу заметил, что Хеллсинг взволнованно заметался, не услышал и звука отпираемого замка. Опомнился и вернулся в действительность, где меня, по сути, не было, когда тот, кого не должно быть в этой комнате, подал равнодушный и такой знакомый голос.

— Как здоровье, Хеллсинг?

В комнату, не разуваясь, прошёл Демид, а за ним, заперев дверь и отдав ему ключи, появился Фантом, парень располагающей наружности с заплетёнными в хвост волосами. Некромант, пока мне неизвестный и ещё не сыгравший никакой роли в моей загадочной игре.

Сумрак смотрел на Хеллсинга так, как будто пришёл выбивать из него крупный карточный долг, хоть протянутая рука и ждала всего лишь рукопожатия.

— А… постучать нельзя было? — промямлил сконфуженный Хеллсинг и нехотя пожал руку сначала ему, потом Фантому.

— Разговор есть.

С видом человека, не понимающего, как в мире могут существовать такие конуры, Сумрак пробежался глазами по грязной комнате, взялся двумя пальцами за краешек простыни и вздёрнул её вместе с одеялом на подушку. Удобно уселся на диван и, когда Фантом опустился рядом, изучающе осмотрел Хеллсинга.

— Ну садись, что ты топчешься?

От такой наглости обалдел даже я. И спустя время Демид оставался для меня человеком-загадкой. С одной стороны, он производил впечатление зазнавшегося

мажора и, как стало понятно позже, офицерского сынка, которому можно всё, и за это ничего не будет. Если же копнуть глубже, узнаешь, что эта властность и безграничная самоуверенность исходит не только из генов и воспитания, но и от статуса предводителя некромантов, накрепко переплетающего его душу с магией смерти. Опережая предрассудки, выясняется, что на этот тёмный путь он встал во имя благой цели отыскать убийцу матери, которой он лишился, как и я, ещё мальчишкой. Дочь этого убийцы он не только не презирал, но и всячески оберегал от знания страшной правды о страшном прошлом её родителя, и, если верить искренности некроманта, высоко ценил её чувства и дружбу.

В общем, как здесь ни покрути, Сумрак представал то заносчивой скотиной, то чуть бы не благородным рыцарем, и я никак не мог понять, что он за человек, чего можно от него ожидать.

Но избавиться от субъективной неприязни я всё-таки не мог и порой злился на себя самого, понимая, откуда исходит это чувство. Так уж устроена жизнь — кому мир на блюдечке с каёмкой, а кому выживание в нищете и борьба за кусок пресного хлеба.

Хеллсинг уселся на стул у компьютерного стола. Нервишки парня вновь были на пределе, глаза бегали по всей комнате, скрещенные пальцы обеих рук выписывали кренделя.

— Пришли поинтересоваться моим здоровьем? — пробормотал он.

— И это тоже, — кивнул Демид. — Как твоя голова, не болит?

На бледном лице Хеллсинга прыгнула скула.

— Нет.

— Все таблетки пьёшь своевременно?

— Да.

— Когда последний раз?

На секунду мне показалось, что Хеллсинг схватит со стола лекарства и швырнёт их Демиду в лицо. Но таблетки — или страх? — делали своё дело исправно. Мой проводник спокойно взял полупустые блистеры и показал некромантам со всех сторон, точно доказывая подлинность купюры.

— Только что выпил. Пять минут назад.

— Умница, — сухо похвалил его Сумрак и, как я понял, собрался перейти к сути своего визита. Понял это и Хеллсинг, сжал таблетки в руке и торопливо выпалил:

— Откуда вы узнали… когда меня выписывают?

— Ну, это было не сложно, — впервые подал голос Фантом. — Общительные медсестрички запомнили меня, когда я привозил тебе вещи, и радовались каждому моему звонку на пост.

Он говорил вполне себе дружелюбно, без ноток превосходства и показательной заботы, и дёрганные движения вчерашнего пациента чуть замедлились.

— А ты часто звонил?

— В основном в смены Марии, — располагающе улыбнулся Фантом. — Помнишь, светленькая, кудрявая, с высоким хвостом?

— А-а, в розовом костюме которая?

— Да-да-да! Скромная такая, но милая, смеётся красиво, как колокольчик.

Лёгкая улыбка оживила Хеллсинга и на миг стёрла впечатление недавнего психа.

— А её Машкой зовут? — спросил он. — Я всё хотел, да как-то не решился имя её спросить.

— Учись, студент, пока я жив, — по-доброму усмехнулся Фантом, облокотился на спинку дивана с видом мастера обольщения и стал делиться методами грамотного знакомства с девушками.