Башни Латераны 2
Шрифт:
Она подняла рубаху молча, унесла к корыту.
Во второй день один из наёмников — молодой, с кривой усмешкой — остановился рядом, пока она скребла пол.
— Эй, красотка, — сказал он. — Ты новенькая?
Тави не подняла глаз.
— Я работаю, — сказала она тихо.
— Вижу, — усмехнулся он. — А после работы? Не хочешь подзаработать? Я плачу хорошо. Тави сжала тряпку, чувствуя, как внутри закипает злость. Но она промолчала. Просто встала, взяла ведро и ушла.
За спиной раздался смех.
К концу недели
Она молчала, работала, брала свои три медяка и уходила.
Но денег всё равно не хватало.
Три медяка в день — это краюха хлеба и кружка бульона. Этого едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Но на лекарства, на тёплую комнату, на лекаря — не хватало.
Тави видела, как отец слабеет. Как кашель становится глуше, дыхание — тяжелее. Как он перестаёт вставать, просто лежит под одеялом, глядя в никуда.
И она понимала: времени мало.
Город жил своей жизнью. Слухи ползли по улицам, как крысы — говорили, что армия Арнульфа подошла к стенам. Что начнётся осада. Что нужно готовиться к долгой зиме.
Цены на продукты взлетели. Хлеб, который раньше стоил медяк, теперь стоил три. Мясо — недоступная роскошь. Дрова — на вес золота.
Тави стояла у прилавка на рынке, держа в руке три медяка, и смотрела на краюху хлеба размером с кулак.
— Три медяка, — сказал торговец равнодушно.
— Но… — Тави сжала монеты. — Неделю назад это стоило один медяк.
— Неделю назад не было осады, — ответил торговец. — Берёшь или нет?
Тави взяла хлеб и ушла.
Вечером она сидела под навесом, держа в руках краюху. Отец лежал рядом, укрытый одеялом, и кашлял. Тави разломила хлеб пополам, протянула ему.
— Ешь, папа.
Он покачал головой.
— Ты ешь, — прохрипел он. — Тебе нужны силы.
— Тебе тоже.
Он не взял хлеб. Просто закрыл глаза.
Тави смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Он умирает. Она видит, как он умирает, и ничего не может сделать.
Три медяка в день. Краюха хлеба размером с кулак. Холодный навес. Кашель, который не проходит.
Это не жизнь. Это медленная смерть.
Тави положила хлеб рядом с отцом, встала и вышла из-под навеса.
Город шумел вокруг — голоса, смех, крики торговцев. Где-то вдали бил колокол. Холодный ветер трепал её волосы, пробирался под одежду. Она стояла посреди улицы, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное, отчаянное.
Тогда Господь Архангел послал ей третий знак. Или вернее — испытание.
Чахотка, сказал лекарь. Нужен жирный бульон, сало, тёплое молоко, зелье яснотки. Но где взять деньги? Три медяка в день — это краюха хлеба
— Тебе деньги нужны? — спросила женщина, и в руке её взблеснул золотой.
Тави замерла. Золотой. Сотня серебряных монет.
Жизнь отца.
— Нужно достать волосы Безымянной Дейны, — сказала женщина спокойно. — Или расчёску. Я ей амулет на защиту от тёмных чар хочу сделать. У Арнульфа, слышала, архимаги есть. Она нас защищает — нужно, чтобы и мы её защитили. Достанешь — заплачу золотой.
Тави знала, что это неправильно. Амулеты так не делают. Волосы — это чернокнижие, запретная магия. Но в голове билась только одна мысль:
Золотой. Сало. Лекарства. Тёплая комната. Отец выживет.
— Да, — прошептала она. — Сделаю.
Узнать, где живёт Безымянная, оказалось легко. Вечером Тави постучала в дверь её дома, предложила убраться за десять медяков и половину буханки. Оруженосец впустил её. Дом был чист, суров, пах свежей стиркой и травами. Всё по месту, ни одной лишней вещи.
Тави работала медленно, изучая, где что лежит. Наверху что-то шуршало — Безымянная отдыхала. И вот — в плетёной корзинке у окна — она увидела её. Простая деревянная расчёска. Чуть треснувшая, с редкими зубцами, на двух из которых запутались тонкие рыжие волоски.
Тави огляделась. Оруженосец Безымянной Дейны был наверху. Слышно было, как он что-то двигает, разговаривает с Безымянной.
Сейчас или никогда.
Она вытащила расчёску, спрятала за пазуху. Сердце билось так отчаянно, что она боялась — он услышит. Потом продолжила работать, будто ничего не произошло. Когда вышла на улицу, расчёска жгла кожу сквозь ткань, как угли. Обмен прошёл быстро. Женщина протянула золотой, забрала расчёску, исчезла в переулке.
Тави стояла посреди улицы с монетой в руке — тяжёлой, холодной, как проклятье.
Еда. Лекарство. Крыша над головой.
Наверное, она должна была чувствовать себя счастливой. Но почему-то она подумала, что уж лучше бы она взяла серебряные монеты того желтозубого наемника, что предлагал ей «задрать юбку по-быстрому».
Потом она бежала через город, сжимая золотой в кулаке так крепко, что металл врезался в ладонь, выгоняя из головы мысли о плохом. В конце концов может этой странной дейне и правда нужны были волосы Безымянной для оберега. Ну или… или для заговора на любовь? Ничего страшного не произойдёт. Зато у нее наконец есть деньги. А это — еда. Нормальная еда, а не черствая краюха за три медных монеты. Лекарства. Тёплая комната. Лекарь.