Босс скучает
Шрифт:
Этот ласковый Герман, с которым не надо бороться, будто эхо далёкого прошлого. Он настигает меня, не смотря на все усилия держать дистанцию, не смотря на все попытки забыть.
— Ну неправда, — смущаюсь слегка. — Ты очень хорошо втянулся в процесс управления.
— Спасибо, что оценила, — усмехается он и придвигается ещё ближе.
В голову врываются образы, в нос — запахи. Аромат Германа дурманит и кружит голову. Я не хочу поддаваться, я не поддамся.
Происходит что-то странное. И со мной, и с ним. С моей решимостью, с моей памятью, с моим здравомыслием.
Ни он, ни
Магию разрывает звонок сотового. Мы отскакиваем друг от друга. Я невольно обхватываю себя руками и пячусь к выходу. Когда Островский говорит «алло», выскакиваю за дверь. И мне хочется оказаться как можно дальше от Германа. В другом кабинете, в другом здании, в другой стране, а может быть, даже на другом континенте.
14
Суббота — отсыпной. Это я всегда так думала. Только не Герман. Его звонок будит меня, чёрт дери, когда на часах нет и восьми. Не то чтобы я любитель долгого валяния в постели, но я бы отсюда ещё пару часов не вылезала. Обязательно бы поленилась и посмотрела какое-нибудь глупое утреннее ток-шоу с чашкой кофе и бутербродом. Да-да, я ем в постели. Знаю, что так нельзя, но каждый из нас ведь имеет право на небольшие слабости?
Островский оказывается в аэропорту, летит куда-то. Куда именно — не уточняет. Да, и не важно, в общем-то. Зато я получаю чёткую схему действий. Надо передать архиважные документы архиважному партнёру. Какой-то швейцарец с личным переводчиком прилетел на несколько дней раньше, чем Герман ожидал. И раз Островский удаляется из города, ответственность перекладывается почему-то на меня.
Со скрипом вылезаю из кровати и без захода на кухню собираюсь в офис. Он пустой, тут нет ни души, ни привычного жужжания голосов, правда, у охраны на входе не возникает вопросов, с чего это я появилась здесь в субботу.
Я слегка на нерве, потому что голодна, и нестись куда-то сломя голову совсем не в моём ритме жизни. Хотя нет, обманываю себя. Раздражена я отъездом Германа, раздражена его как ни в чём не бывало тоном, раздражена фактом, что стоит ему коснуться меня, каждый раз переживаю настоящий эстрогеновый взрыв. Если это не прекратится, нам будет сложно общаться в дальнейшем. Может, с ним поговорить, очертить границы, так сказать? Например, прямо заявить, чтобы он больше меня не трогал.
Ты такая смешная, деточка, — подключается внутренний голос, который как всегда не вовремя. — И как ты себе это представляешь?
— Шеф, у нас проблемы, — первым делом говорю я, набрав Германа. Хорошо, что он ещё не в небе. — Белой папки нет.
— А в ящике ты смотрела? — спокойно уточняет он.
— Смотрела.
— А в нижнем?
Выдвигаю нижний: девственная пустота.
— Ничего.
Сижу за столом Островского, закинула ногу на ногу, а очень хочется бухнуть щиколотки на столешницу — чисто из чувства противоречия.
— Ну, я так и думал, — выдаёт Герман.
— Что? — я даже выпрямляюсь. — Ты так и думал? Скажи, я ослышалась?
— Нет.
Начинаю
— Зачем меня в офис отправил?
— Проверить-то надо.
— Проверил? Доволен?
— Да, — спокойно подтверждает он, — а теперь тебе надо заехать ко мне домой. Если папка не в офисе, она в квартире. Лежит на рабочем столе.
— На рабочем столе? — передразниваю с утрированным сарказмом. — У тебя, что, так много рабочих столов, что ты их путаешь? Герман Маркович, заведите один на все случаи жизни и больше никаких проблем. Гарантирую! А если виртуальный с удалённым доступом — так удобства не обберётесь.
Мне очень хочется вывести этого айсберга из себя, но он лишь смеётся. Словно я для него лишь забавная подчинённая. Ну, хоть скучать перестал, вроде бы. Впрочем, мне повезло. Будь на месте Германа кто-то другой, я бы не стала так часто острить. Он же и мой босс, и парень из прошлого. Всё смешалось, даже не знаю, а хорошо ли это?
— Что за прошлый век — везде таскать с собой распечатки? Берегите лес, Герман Маркович.
— Мельникова, я его очень даже берегу. Но на этих документах уже моя подпись и они нужны в оригиналах.
— Понятно, — тяну я. — Ладно, куда ехать?
Не то чтобы мне очень хочется побывать у Германа дома, но некая доля любопытства меня раздирала. Как выглядит его дом? Где он живёт? С кем? Ну, если передать документы некому, явно, ни с кем.
Не факт, не факт, — снова просыпается внутренний голос.
— Я сброшу адрес сообщением, — поясняет Островский, а после небольшой паузы добавляет: — но сначала тебе надо заглянуть к моей маме за ключами.
Настроение падает резко, будто бы меня головой окунают в ледяную воду.
— На Всеволода Вишневского? — охрипшим голосом уточняю я.
— На Всеволода Вишневского, — подтверждает Герман. — Адрес я сброшу.
— Я помню, где это, — бормочу я. — Сейчас займусь, — и даю отбой.
Если бы документы не были нужны так срочно, как утверждал Герман, я бы к нему ни под каким предлогом не поехала. Это ещё один пласт воспоминаний, который мне совсем не хочется вскрывать. Ещё и предстать перед лицом Лидии Васильевны после того, что я сотворила с жизнью её сына — выше моих сил. Куда проще заползти в нору и тихо шипеть оттуда на Германа, совсем другое — встретиться с человеком, который относился к тебе, как к родной дочери, а ты его по факту — предала. Сделала больно её сыну.
Но ведь и он сделал тебе больно?
Неважно… сделал, но не сломал.
Подношу руки к щекам и кладу ледяные ладони на горячие щёки. Что это? Стыд? Стыд и страх.
Мне нужно время собраться с мыслями и с силами. Чтобы Герман не говорил про срочность, время ещё есть. Встречусь я с его швейцарцем и этим переводчиком попозже. Пока же зайду в кафе, позавтракаю и спокойно проиграю про себя все возможные сценарии встречи с матерью Островского.
Через почти два часа я на Петроградке. Стою у шестиэтажного жёлтого здания и мнусь. Ещё зачем-то ругаюсь на Германа. Какой нехороший сын, — думаю про себя, — деньги есть, а мать до сих пор живёт в коммуналке.