Боярышня Евдокия 4
Шрифт:
Она покрутилась вокруг изготовленного им недоразумения, оценила могучие ножки, стилизованные под посох неведомого жреца и, подмигнув непризнанному отцом дизайнеру, отправилась восвояси.
Шла не торопясь, надеясь, что церемония встречи уже закончена, планы княжича (если это он) известны. Вошла во двор, милостиво ответила на поклоны вальяжно расположившихся боевых, сопровождавших княжича. По ним она и узнала, что всё-таки к ней пожаловал сам Иван Иваныч.
Оказывается, он бросил город, доверенный ему отцом и прискакал к ней. Известия, сопровождаемые укоризненными взглядами про «бросил
— Здрав будь, княжич, и вы, гости дорогие!
Боярышня чинно поклонилась, давая время гостям подняться (кто сидел) и ответить на её поклон. Княжич за последние пару лет вытянулся, стал чуть ли не на голову выше её, а его товарищи ещё и в плечах раздались. Тот же Сашка, то есть Александр Афанасьевич, поглядывал на Дуню снисходительно, как взрослый на младшую. Ему уже невесту нашли и осенью оженят. Или вот Никитка — тоже здоровый лоб вымахал, а всего-то на пару лет старше княжича.
Дуня замерла.
«Здоровый лоб», — повторила она про себя и уже другими глазами посмотрела на годную рабочую силу.
Это ж надо! Она по всей деревне мечется в поисках крепких рук, а тут — бери не хочу!
— Чего это ты нам так рада? — не выдержал княжич, подозрительно на неё смотря.
— Ой, рада, Иван Иваныч, а чего бы мне не радоваться? Где, как не у меня, удаль молодецкую казать?
Бояричи недоумённо переглянулись, а Дуня соловушкой разлилась:
— Сила-то, она не только в бою видна, а в умелых руках и умной головушке! И вам так повезло попасть ко мне в нужный момент! Вот если бы раньше или запоздали, то ничего бы не вышло, а сейчас сама судьба вела вас. А я уж расстараюсь обеспечить вас всем необходимым.
— Дунь, ты о чём говоришь-то? Чего-то я тебя не пойму, — морща лоб, прервал её трель княжич.
— Так я же про удаль и твою княжескую удачу! — от энтузиазма она начала размахивать руками. — Повезло вам приехать ко мне в нужное время, потому что у меня затеваются нужные и важные дела.
— Дунь, твои дела потом, — отмахнулся княжич. — Ты мне ответь, вот это что?
Иван Иваныч достал бумажный лист и сунул ей под нос.
— Э-э, сказки, — ей хватило взгляда, чтобы понять, что это её записи. Она сама их написала перед отъездом, запечатала в конвертик, которые стала продавать княжеская бумажная мануфактура, нарисовала зайку-почтальона, и передала через деда.
— Сказки?! — надвигаясь на неё, прорычал Иван Иваныч.
— А чего? — отодвигаясь от него, удивилась она.
— Это не сказки! Это синопсис сказок!
— Точно! — обрадовалась Дуня. — А я всё пыталась вспомнить это слово и не смогла. Си-ноп-сис! Какой же ты умный, Ванечка!
Княжич закрыл глаза, пытаясь обрести спокойствие и только после этого спросил:
— У тебя совесть есть? Как я из этого, по-твоему, должен был напечатать твои сказки?
Иван Иваныч для наглядности помахал у неё перед носом тонким листком, где были обозначены действующие лица, суть в одном предложении и мораль — во втором. И таким образом на одном листке уместились все Дунины сказки.
— Я же как лучше хотела: коротко и по существу! И вообще, краткость —
— Кто это тебе сказал?
— Не знаю, но думаю, что кто-то умный.
— В общем так, я не уеду отсюда, пока ты мне всё в подробностях не распишешь.
Дунины глаза вспыхнули от радости из-за новости о том, что княжич никуда не торопится, но она тут же поморщилась, не желая возвращаться к сказкам. И всё же нехотя согласно кивнула.
— И новости по миру напишешь, — вцепился в неё Иван Иваныч. — Отец передал, что ты знаешь, о чём надо писать.
— Да чего ж не знать, — вздохнула она, — вокруг одни дураки.
— Дунька! — предостерегающе окликнул её княжич.
— Это я про других! — быстро пояснила она. — Ничего без нас не могут! А если могут, то во вред нам.
Боярич Александр Афанасьевич удивился и не сдержался:
— Правда, что ли?
— Уж мне ли не знать? — со скорбным вздохом тут же ответила она ему. На что княжич криво усмехнулся и подал Дуне тетрадку с новостями, взятыми из посольской избы.
— Прочитаешь и перепишешь на свой лад, а я в печать пущу, — велел он, а приятелю пояснил: — У любой вести всегда есть две стороны. Евдокия умеет разделять их.
— Как это? — ляпнул Александр, прежде чем понял свой промах.
Но его вопрос приятелей не удивил. Уже давно было ясно, что кому-то голова дана, чтобы думать, а кому-то — для еды. Но не в укор бояричу. Он был по-житейски сметлив, а вот в политике путался. Его можно было заговорить умными словами, но, как ни странно, он нутром всегда чувствовал правду, опасность или выгоду. Потому князь и одобрил его нахождение подле сына.
Княжич не оставил без ответа вопрос товарища:
— К примеру, сейчас французский король Людовик разбирается с мятежом, устроенным его братом – герцогом. Это хорошо или плохо?
— Чего ж хорошего, когда брат ведёт людей против истинного правителя? — недоуменно ответил Алексашка.
Княжич умудрился улыбнутся, аки змей.
— Дунь, скажи ему.
— Это позор! — тут же возмущённо воскликнула она и погрозила кулаком далёкому Людовику. — Каким же жестоким и безграмотным правителем надо быть, чтобы настроить против себя свой народ, — негодующе выпалила она. — Тысячи людей сгинут в горниле мятежа, а потом добрые подданные столкнутся с голодом и болезнями. Мы негодуем! Наш государь возмущен, и дума тоже.
Княжич показал, что достаточно, и пояснил Александру:
— Дунька передала нам новость и не соврала.
Он повернулся к ней и велел:
— А теперь давай по-другому об этом же мятеже.
Евдокия вновь приняла позу негодующего оратора и сурово сдвинув брови, начала:
— Государство на пороге бездны из-за предательства брата короля. Вместо того, чтобы стать опорой Людовику, он разоряет страну войной, ослабляет её…
— Нет, Дунь, ты про нас говори.
— А, хорошо, — встрепенулась она и, прокашлявшись, сварливо продолжила: — Порядка на землях Франции нет! Люди всех сословий живут в грязи и не в ладу между собою! Чванятся, называя себя потомками Римской империи, а сами варварски разрушили наследие древней цивилизации. Очередной мятеж — не что иное, как вскрывшийся гнойник накопившихся проблем.