Царь царей...
Шрифт:
— Принести их нельзя-с… — выговорил старик.
— Почему?
— Так что их нет!
Павел Андреевич повернулся так, что хряснула скамья под ним, и в свою очередь уставился на Антона.
— Как нет? где же они? — продолжал допрос удивленный Михаил Степанович.
— Я в ответе-с… — глухо ответил старик. — Только больше терпеть из-за них сил не было. Земле я их предал-с!
— Что? Что он говорит? — переспросил палеонтолог, не веря ушам своим.
— Похоронил я их! — повторил старик.
Михаил Степанович развел руками.
— Что он —
Свирид Онуфриевич покатился со смеха, и смех его далеко проник в темноту ночи.
— Нет-с, я с ума не сходил! — возразил задетый за живое Антон. — Вам неизвестно, конечно, как вы неверующий, а нам видения были! Буря опять! Потопли бы все до единого с ними, вот что! Я старый человек, мне пора помирать, а здесь барин мой-с! Они еще человек молодой, о них бы подумали! Как вам угодно-с, а уж такого дела на своих глазах допустить не могу-с! А что не спросимшись сделал, это виноват, точно-с, казните меня…
Палеонтолог слушал горячую речь старика с раскрытым ртом и разведенными руками, готовый разразиться громом и молнией, но вдруг улыбнулся.
— Боже мой, как он глуп! — проговорил он, обращаясь к припавшему на стол от смеха Михаилу Степановичу. — Как он сверхъестественно глуп! На него даже сердиться нельзя!
Антон выслушивал все с покорным видом.
— Простите уж его, Павел Андреевич! — несколько овладев собой, примиряюще заговорил Михаил Степанович.
— К счастью, и черепа-то не особенно важные, не древние…
— Но позвольте, ведь эдак он у нас все хоронить начнет, что мы ни добудем, — тогда что?
— Нет, уж он этого больше не сделает! Да, старина? Ну, иди себе с Богом!
— Стой, расскажи, расскажи, как ты погребал-то их! — крикнул весь багровый от смеха Свирид Онуфриевич.
Антон покосился на него, повернулся и скрылся в темноте, проворчав что-то.
— Лучше всего, что он Ивана Яковлевича молодым человеком считает, — сказал по уходе его, видимо, все еще не придя в себя, Павел Андреевич. — Ведь эдакая несуразная старая калоша!
С этими словами палеонтолог бережно собрал свои драгоценности со стола и унес их спрятать как можно дальше в шалаш. За ним, все еще хохоча и шутя, последовали Сви-рид Онуфриевич и Михаил Степанович.
Огни на плоту потухли; все погрузилось в глубокий сон.
XI
Было уже под вечер, когда на другой день вернулись верхами, ведя лошадей, проводник и Василий. Повозок с ними не было.
Нетерпеливо ожидавшие возвращения посланных, путешественники окружили их, и рассказы усталого Василия несколько обескуражили всех, кроме сохранившего невозмутимо решительное состояние духа Ивана Яковлевича. Оказалось, что, как и говорил татарин, на много верст кругом деревень не было и, если б не случайно повстречавшийся табун, им пришлось бы вернуться даже без лошадей.
Низкорослые косматые коньки с длинными хвостами и гривами косили глазами и казались совсем дикими.
— Однако! —
— У! — возразил татарин, улыбаясь во весь рот, — я на всех ехал! Хороший конь, такой хороший: шагом не идут, все время скачут, — только держи!!
Павел Андреевич выразительно крякнул и посмотрел на старого ученого.
— Как, Иван Яковлевич? — спросил он, — ездили вы когда-нибудь верхом?
— Я? нет! — откровенно сознался тот.
— Я тоже…
— Как-нибудь поедем! — спокойно заявил Иван Яковлевич. — Выучимся!
Павел Андреевич скосил в сторону губы и ничего не ответил.
Лошадей приведено было десять, причем седел, вернее голых седельных остовов, было всего пять.
Татарин с Василием спутали лошадей и, пустив их пастись, перекусили кое-чего и тотчас же принялись мастерить седла, прикрепляя к остовам подушки и покрывая их кусками разрезанного ковра. Вместо стремян привязывали веревки.
Отъезд за поздним временем был отложен до следующего дня, и все в последний раз уснули на плоту под баюкающие всплески волн великой реки.
Взошедшее солнце отыскало путешественников уже верстах в пяти от берега, в узкой и глубокой лощине, поросшей лесом. Ночь еще как будто висела в ней. Высокая трава казалась сизой от сильной росы. Невыспавшиеся путешественники, с измятыми от сна лицами, поеживались от холода и с удовольствием почувствовали наконец на спинах своих живительное тепло.
Растянувшаяся гусем кавалькада представляла собой далеко не обыденное зрелище. Впереди, сдерживая опытной рукой бойкого конька, ехал без седла проводник-татарин; за ним следовали Михаил Степанович и Свирид Онуфриевич, над плечом которого торчало дуло ружья. Сейчас же за ними, вытянув впереди ноги и руки и крепко держа повода, ехал Иван Яковлевич; брови его были нахмурены, губы сжаты; на румяном лице лежало какое-то детски-наивное, как бы извиняющееся выражение. Несколько далее в виде колосса Родосского возвышался на коренастом коньке Павел Андреевич. Ноги его доставали почти до земли; он весь колыхался в такт ходу лошади и, придерживаясь одной рукой за холку, опасливо поглядывал на уши конька, служащие хорошим показателем настроения у этих животных. Позади него ехали Василий и Филипп, ведя в поводу двух коней с вьюками по бокам. Караван замыкал Антон, нагруженный подушками и всякого рода барским добром.
Узкая тропка, по которой ехали путешественники, становилась все незаметнее, глохла и наконец исчезла окончательно. Перед остановившимися всадниками встала темной стеной густая тайга; слева и справа подымались кручи гор. Из-за высоких мохнатых елей, пихт и лиственниц выставляли свои густые вершины цари сибирских лесов — красностволые кедры; чуть слышный звон, словно далекая, далекая молвь, сливался с тишиной тайги.
— Куда ехать? — проговорил татарин, заставляя сделать поворот конька своего. — Мой говорил — дорога нет никакой; сама теперь видишь — нет! тайга, гора кругом!