Цена короны
Шрифт:
Шум стал громче, и вскоре за поворотом открылась широкая утоптанная площадка – деревенская площадь.
Похоже, новость – скорее тревожная, чем радостная, – распространилась быстрее пожара, заставив обитателей Кольцев (а может, Гольцев) бросить дела и прибежать сюда. Мужики в грязных холщовых рубахах с закатанными рукавами держали в руках кто вилы, кто мотыгу, кто топор. Некоторые из женщин также несли топоры. Что именно происходило, разглядеть было невозможно. Те, кто оказался в задних рядах, поднимались на цыпочки и подталкивали соседей, тщетно пытаясь привлечь их внимание.
Тут один из крестьян, немолодой, грузный и, несмотря на жару, не снявший шапку, похожую на ночной колпак, обернулся, охнул и уставился на женщин. На его широком лице отражалась яростная борьба между двумя желаниями: то ли прикрикнуть на незваных гостей, то ли раскланяться перед знатными дамами и извиниться за то, что им не оказали должный прием. Перед Тэм вопрос выбора не стоял.
– Благослови вас Сеггер, почтенный, – произнесла она.
– А… ага… – выдавил крестьянин. – И вас… вам… того же.
Несколько человек, сообразив, что у них за спиной творится нечто не менее любопытное, повернулись и, перешептываясь, разглядывали путешественниц.
– У моей госпожи расковалась лошадь, – продолжала наемница. – Мы хотели бы обратиться за помощью к вашему кузнецу. Просим прощения, что вошли в ворота без спросу…
– Да ладно, – благодушно ухмыльнулся крестьянин. – Негоже родовитым госпожам ворота подпирать. Сейчас кузнеца вам приведем…. вот только тваря болотного порешим. Может, подсобите? Я вижу, вы с мечом… это… Эй, дайте пройти!
Крестьяне расступились не сразу. Те, кто стоял ближе к столбу, напирали сзади – им не терпелось увидеть, кто еще пожаловал к ним в Гольцы (или все-таки в Кольцы?).
Кто-то услужливо принял повод из рук наемницы. Тэм помогла Флайри спешиться. К этому времени вся деревня уже знала о двух «родовитых госпожах» и, казалось, забыла о пойманном «тваре».
«Тварь» сидел у столба, накрепко примотанный веревками. Казалось, он обливается потом – его кожа, серовато-зеленая, как лист облепихи, блестела на солнце. Он был мал ростом – немногим выше той девчушки, которую Флайри видела во дворике играющей с сестренкой, – и походил бы на ребенка-уродца, если бы не жидкая зеленая бородка, напоминающая козлиную. Тощая шея чудом не переламывалась под тяжестью лысой, несоразмерно большой головы. Огромные глаза занимали на лице столько места, что больше там, казалось, ничто не могло поместиться. Крошечный лобик собрался в морщинки, словно от напряжения или от боли, но маленький пленник даже не пытался вырваться, лишь изредка поскуливал и шмыгал носом – коротким, будто срезанным до самого хряща.
– Что натворил преступник? – по голосу Тэм было не понять, говорит она серьезно или шутит.
– Копался у меня на огороде, почтенная! – крикнул вооруженный вилами крестьянин, тощий, с длинными вислыми усами. – Как водовоз приехал, я, значит, взял ведро и только вышел репу полить, а он тут… Небось, пакость какую затевал!
– А какую именно, вы не поняли?
Крестьянин развел руками.
– Что ж, я спрашивать его буду? Все равно правду не скажет, нежить болотная. Даже
– Пятки подпалить? – рявкнул кто-то. – Эт’ дело! Тащите дрова! Сжечь гаденыша, и дело с концом. Ларкис, ты, кажись, яблоню давеча спилил?..
– Еще чего не хватало! – завопила рослая молодка в грязно-вишневом платке. – Дрова на этакую мерзость переводить, велика честь! Каменьями закидаем!
– Верно! – подхватили еще несколько человек. – Каменьями!
– Перестаньте!
Тэм произнесла это слово не намного громче, чем говорила до сих пор. Но на площади стало очень тихо. Слышно было, как неподалеку, на грушевом дереве, чирикает какая-то птаха.
Наемница обвела взглядом притихшую толпу и подошла к столбу.
– Насчет нежити вы ошибаетесь, почтенные, – проговорила она вполголоса, словно размышляя вслух. – А вот насчет болота совершенно правы.
Она чуть повысила голос.
– Это осклизг. Выглядит он странно, но мы, по его мнению, тоже не красавцы. Только вот непонятно, как он забрался так далеко… Что скажешь?
Последний вопрос был обращен к привязанному уродцу.
Осклизг закатил глаза и снова всхлипнул. Потом его тщедушное тельце дернулось, раздался звук, похожий на призывный вопль кота, и по сморщенной мордашке мутными каплями покатились слезы.
– Хозяин мертв! Хозяина убили! Мну остался один, Мну не знает, куда идти!
Дальше последовал набор совершенно непонятных слов – очевидно, пленник говорил на одном из многочисленных языков болот.
– Мертв? – переспросила Тэм. – Ну-ка…
Она присела перед осклизгом и коснулась пальцем его морщинистой щеки.
– Осторожней, госпожа! – крикнул один из крестьян. – Еще укусит!
– Не укусит, – отозвалась наемница, не сводя взгляда с заморыша. – Он уже понял, что я его не трону. Ох, бедолага…
Крестьяне недоуменно переглянулись. Кое-кто попятился. Несколько молодых парней, наоборот, поудобнее перехватили лопаты и шагнули вперед. Можно было подумать, что перед ними беснуется скованный цепями огроллок, огромный степной тролль, и вот-вот вырвется на свободу.
– Знаете, для чего унгары водят с собой осклизгов? – спросила Тэм, вновь поворачиваясь к крестьянам.
Никто не ответил.
– Когда я вижу осклизга, – наемница встала и стряхнула с плаща невидимую пыль, – я начинаю жалеть, что не родилась на болотах. Непременно завела бы себе такого спутника. Более верного друга вы не найдете. Если с вами что-то случится, он будет лечить вас, пока не исцелит, даже если это будет стоить ему жизни…
Она сняла с пояса флягу, открутила крышку и наполнила ее водой, словно собиралась утолить жажду.
– Они вливают в хозяина собственную жизнь – вот так, – вода тонкой струйкой побежала обратно в горлышко. – До тех пор, пока не минует угроза смерти. Или пока в нем самом… – Тэм сделала паузу и сосредоточенно проследила, как последние капли возвращаются во фляжку. – …пока в нем самом не иссякнет жизнь. Этому, можно сказать, повезло. Правда, он со мной не согласится.
Осклизг бросил на нее сердитый взгляд и снова заголосил.