Шрифт:
Рисунок Н. Мооса
1
Это с каждым бывает. Непременно. Однажды, в какой-нибудь пасмурный или, напротив, отчаянно веселый день своего бытия, вдруг озадачишь себя вопросом: Таким, к примеру: почему это, парень, жизнь твоя сложилась так, а не иначе? Почему в это русло направленной оказалась — не в другое?
Так вот и я спросил себя однажды: а почему ты, парень, моряком стал? Какая сила еще в детстве-отрочестве
Думал я, вспоминал. Молодость ворошил, юность. Все не то, все не так. Но когда дошел памятью до начальной точки своей жизни, до мальчишеских ранних годочков, — будто с мертвых якорей снялся. Все на свои места поставил. Потому что из той дальней дали, из первых послевоенных лет глянул на меня, улыбнулся мне дядя Ваня.
2
Раз в году, в день своего рождения, дядя Ваня вспоминал, что в молодые свои годы служил на флоте. И снова становился моряком: натягивал на себя видавшую виды темно-синюю суконную рубаху, влазил в широченные черные клеши и, метя ими землю, выходил, во двор. Высокий, негнущийся, не человек — живая мачта. Блеклые добрые глаза его весело подмаргивали нам из-под седоватых густых бровей. А мы не отрывали глаз от ленты на его бескозырке. На ленте — золотые и тоже блеклые — семь букв сверкали, сливаясь в одно слово: «ОЧАКОВЪ».
— Полный назад, корсары! — командовал нам дядя Ваня, видя, что мы готовы увязаться за ним. — Ждать меня к вечеру.
— Есть ждать к вечеру! — браво отвечал я. А Егорка ничего не отвечал, потому что один раз в году Егорка забывал все слова. Немел, завороженный волшебным действием, чудом превращения. По прихоти судьбы мы становились свидетелями и даже персонажами переиначенной на свой лад, но все той же классической сказки о Золушке: отмыв копоть с лица, сменив стеганые штаны и драную фуфайку трубочиста на костюм моряка, дядя Ваня в нашем воображении поднимался на высоту, недоступную принцам. И только Оська, едва дядя Ваня отходил на несколько шагов, скороговоркой верещал ему вслед:
— Мыряк-с-печки-бряк-рыстянулся-как-чирвяк… Мыряк-с-печки-бряк…
Мы бы вздули Оську, если бы не его отец. Круглый и маленький, похожий на медный пузатый самовар, Григорий Ефимович стоял здесь же, во дворе, и качал головой, ласково приговаривая:
— Чудак-человек! Пра сло, чудак…
«Это он, наверно, про дядю Ваню», — догадывались мы. Потому что всякому понятно, какой же Оська человек… А меня и Егорку Григорий Ефимович величал не иначе, как братья-разбойники. «Башибузуки, — каждодневно выговаривал он нашей матери, — пра сло, нехристи. Только это я вздремнуть примощусь — у них самые события…»
Но в день дядиваниного рождения мы не гоняли тряпичный мяч во дворе, не запрягали в одноколесную тачку вислоухого Шарика, даже в Чапая не играли. Сидели смирнехонько и рисовали по догадке море и корабли, чтобы вечером подарить картинки дяде Ване.
А в тот праздник, про который я сегодня вспоминаю, мы с Егоркой мастерили фрегат. Я выпиливал из березового полена корпус корабля, а Егорка кроил паруса из носовых платков— моего и своего.
— Все равно они не нужны нам, — шмыгая носом, убеждал
«Так она и поверит», — подумал я.
А потом мы чуть не подрались. Егорка хотел, чтобы у фрегата было имя «Очаковъ». А я воспротивился, забрал фрегат и пошел себе. Егорка закричал вслед, чтобы я отдал ему весь рангоут — паруса и мачты. «С какой стати? — засмеялся я. — Мой платок был больше…» Тогда он надумал пустить слезу, но я взял кисточку и вывел черной краской на голубом борту: «ДЯДЯ ВАНЯ». И тут Егорка раздумал реветь и протянул мне руку. Помирились мы.
Смеркалось, когда дядя Ваня появился во дворе. Он шагал, заложив руки в карманы и чуть покачиваясь. Так. теперь я знаю, ходят моряки на палубе корабля, когда море штормит.
— Подставляйте бескозырки, пираты, — велел он нам и насыпал мне и Егорке по целой панамке карамелек в зеленых бумажках.
— А ты чего же? Ждать заставляешь, — подстегнул он Оську.
— Я щас, мигом, — живо откликнулся Оська и, не сняв панамки с головы, сбегал домой, вернулся с отцовской фуражкой: — Сыпь сюда, дядь Вань!
Ох, жила!
Мы выволокли из сеней большое цинковое корыто, налили в него воды из колонки. Спустили на воду наш фрегат.
— Это будет Балтийское море! — торжественно объявил Егорка. И стал раскачивать корыто. Вода зарябила, плеснулась через край.
— Это, понарошку если, морская буря! — придумал Егорка.
— Шторм без ветра не бывает, — строго сказал дядя Ваня и, став перед корытом на колени, принялся дуть в паруса фрегата. Я тоже опустился на колени с другой стороны корыта и тоже стал дуть. И наш фрегат весело забегал по всему «Балтийскому морю»: от меня — к дяде Ване, от дяди Вани — ко мне. А Егорка творил бурю: не жалея воды, колыхал корыто. Нам было весело — выкрикивать морские команды, хлопать в ладоши, смеяться.
Оська сидел на скамеечке рядом со своим отцом — такой же начищенный самоварчик, только без пуза еще, — подпирал лопатками стену нашего двухэтажного коммунального «скворечника», смотрел на нас и, опустошая фуражку, жевал карамельки.
— Гляди, какая у него физия кислая, — шепнул мне Егорка. — Будто карамельки вовсе не вкусные.
— Пойди, дай ему шоколадку, — посоветовал я.
— Чего захотел — шоколадку! — облизнул сухие губы Егорка. — Лучше я ему по шее дам.
И так качнул «море», что фрегат вылетел из корыта.
Дядя Ваня бережно поднял кораблик, обмахнул с него воду огромной своей лапищей, поправил паруса.
— Вы мне его насовсем дарите, да?
— Насовсем, — заверил я.
А Егорка добавил:
— Мы вам еще сделаем. Целых десять штук. Во!
— Еще не надо, мальчики, — очень тихо сказал дядя Ваня. — На этом спасибо.
И добавил с грустной усмешкой:
— Вот и моим именем корабль поименовали. Высокая честь, юнги, адмиральская…
Он прижал кораблик к груди, к сукну матросской рубахи, отвернулся и побрел к дверям дома. Честное слово, в эту минуту грубо вырезанная деревянная чурка с тряпицами парусов на тонких прутиках мачт показалась нам прекраснейшим из всех творений рук человеческих. Мы упивались неслыханной своей щедростью, царским своим великодушием, и не видели за всем тем, каким он, дядя Ваня, был в эти минуты, у порога своей квартиры. Сгорбленный, с головой, втянутой в плечи, он совсем не походил на того высокого, сильного моряка, который час назад оделял нас карамельками.