Циркачка
Шрифт:
Я плохо помню, как перенес Капу в дом, безжалостно ступая по мертвым желтым цветам. Она была удивительно легкая. Словно тряпичная кукла. Но мои ноги все равно подкашивались. Я плохо помню, как положил ее на старые дырявые тюфяки. И улегся рядом. И уснул. А, возможно, и нет. Возможно, я почувствовал тоже опьянение. Те же образы мертвых желтых цветов.
Те же видения, ярко рисующие край земли. И за ним – пропасть. И за ним – пустота. И только когда капли дождя смешались с рассветом. Я, кажется, начал соображать. Хмель прошел. И пришло отрезвление.
Вместе с легкой дрожью. Может быть, от утреннего холода. А может быть, от страха. Что никогда ничего подобного не повторится.
Я долго смотрел на Капу. Она мирно спала, чуть посапывая. Ее веснушки во сне улыбались. Я едва прикоснулся к ним. Она поморщилась, но не проснулась. Она только развела руки. Взмахнула ими, словно пытаясь взлететь. И они тут же безжизненно упали вдоль тела. И мне на миг показалось, что она не почувствовала этого желания страха. На краю высоты. Потому что знала, что всегда может. Вот так легко. Взмахнуть руками, как крыльями. И улететь. Улететь от этой земли. От этого желания страха. Улететь от меня.
Я встряхнул головой, словно поедет тяжелого похмелья. И вышел на воздух. Мертвые одуванчики неровным четырехугольником распластались по земле. И я насобирал эти желтые цветы. Выбора у меня не было. Они уже не вмещались в ладонь. В две ладони… Я насобирал целую охапку желтых цветов, и только теперь вспомнил, что лето давно прошло. Что уже через неделю-две нагрянут морозы. А эти цветы так вызывающе растут, словно им дано. Каждый день светиться ослепительным солнечным светом. Я с удивлением разглядывал желтые влажные лепестки. И вошел в дом. Капа уже не спала. Она, улыбаясь, смотрела на меня. Положив руки под голову.
– Это тебе, – и я бросил цветы на нее. Они рассыпались по ней. А Капа, все так же загадочно улыбаясь, смотрела на меня.
– Какое сейчас время года? – спросил я ее.
Капа пожала плечами.
– Кажется осень.
– Мне тоже так кажется. Но, глядя на эти цветы, я начинаю в этом сомневаться.
– Ну и напрасно. Они ведь давным-давно отцвели. Капа встала. Взяла меня за руку. И вывела на порог. Слабое осеннее солнце поднялось уже высоко. И дождь уже не проживался сквозь осеннее небо. На улице было тихо пустынно, словно здесь не ступала нога человека. А я, не отрываясь, смотрел на голые посеревшие стебли цветов, усыпающих землю. От желтых ослепительных одуванчиков не осталось и следа.
– Капа, – я судорожно схватил ее за руку, – я ничего не понимаю, Капа. Но ведь они были, Капа?
Капа все так же загадочно улыбалась.
– Их не могло быть, Паганини. Ведь ты сам сказал что уже – осень.
Я бросился в дом. На матраце валялись высохшие, почерневшие стебли. Много. Они не смогли бы уместиться в две ладони.
Капа осторожно подняла засохшие цветы. И прижала к своей груди.
– Ты хочешь сказать, Капа. Что и этого дома нет?
Она промолчала.
Мы вышли за порог, крепко взявшись за руки. И долго шли не оглядываясь. Боясь оглянуться. И все-таки я не выдержал, резко повернул голову.
Туман застелил мир. Дома не было. Но, возможно, мне трудно было его разглядеть сквозь густую утреннюю пелену. Во всяком случае, мне в это хотелось верить.
– Не приглядывайся, Паганини. Дома нет. И ничего нет. Разве ты не знал, что наша земля круглая. И края земли быть не может.
– Но ты есть, Капа? – и я, словно желая убедиться, стал ощупывать ее волосы, лицо, руки.
Она рассмеялась. И всем телом прижалась ко мне.
– Я есть, Паганини. И я буду с тобою всегда.
И я ей поверил. Разве я мог предположить. Что нас так глупо, бессмысленно, нелепо разведет судьба. И перечеркнет мою жизнь. И жизнь моей Капы. Впрочем, все трагедии
Этой же ночью я написал «Мираж желтых цветов». И на рассвете по телефону сыграл его Капе. Она слушала, затаив дыхание. И после моего этюда вздохнула.
– Так не бывает, Паганини. Это мираж…
Я хорошо помню те годы, прожитые на одном дыхании.
Нет, я помню одно дыхание тех прожитых лет. На одном дыхании – музыка. На одном дыхании – любовь. На одном дыхании – счастье и успех. Я подавал большие надежды. И выиграл не один конкурс. Удача улыбалась мне. И мне казалось. Что она со мной будет всегда. И любовь к Капе мне напоминала иллюзию. И казалось, что я всегда стою на краю земли. И ветер трепет мои давно отросшие непослушные волосы. И страх высоты не покидает меня. Моя любовь звучала, как музыка. Звуки парили, соединяясь в аккорды. От пиано – к форта. И исчезали. Растворялись. Погружались в пространство. А потом вновь – с новой силой. С новым вдохновением. С новым порывом. Впрочем, тогда я плохо отличал свою любовь от своей музыки. Любовь рождала музыку. И музыка исполняла мою любовь. Любовь и музыка были неотрывно связаны с болью, наверное, иначе не могло и быть. Я любил Капу, но мне с ней было трудно. Наверно, как и ей со мной.
Мы никогда больше не были там, в полуразрушенном доме. Среди желтых цветов. Но рядом с Капой я всегда чувствовал мягкость одуванчиков. И их ослепительный свет по-прежнему резал мои глаза. Я чувствовал вновь и вновь страх и желание броситься вниз. Так и не научившись летать. Так и не переставая бояться этой головокружительной высоты. И я всегда помнил, что моя девочка этого не боится. И это не давало мне жить. Это заставляло меня мучить ее все чаще и чаще. Я не раз уходил от нее. Закрывал окна и двери. Отключал телефон. И затыкал уши. И так сидел молча, неподвижно. Часами. Слушая только аритмичные удары своего сердца. Выстукивающие сумасшедшую музыку. И я убеждал себя, что на этот раз бросил ее окончательно. И ловил себя на мысли, что боюсь, как бы она не ушла первой. И, наконец, убедив себя в окончательном уходе, я так же плохо соображая и не помня своих клятв, возвращался. И стоял возле ее двери, как мальчишка. И мое возвращение каждый раз воспринималось по-новому.
Иногда она равнодушно открывала мне дверь, зевая на ходу, даже не удосужившись прикрыть рот ладонью. И лениво мычала.
– А, это ты Паганини. Ну, заходи, раз пришел. Кстати, что-то тебя давно не было видно.
Словно не было этих мучительных дней ожидания. Словно она не плакала. И не била своими маленькими кулачками по двери от бессилия. Словно она от злости не швыряла телефон на пол. И он не разбивался вдребезги. Интересно, сколько она успела сломать телефонных аппаратов? Думал я каждый раз, глядя на новенький телефон красующийся на столе. Смена телефонных аппаратов стала как бы частью ритуала моего возвращения. И я частенько подумывал, что когда-нибудь один из них непременно угодит в мою голову. Наверное, вполне справедливо.
И когда она вот к так равнодушно открывала мне дверь, зевая на ходу. Я бесился. Бесился от ее пустого взгляда. Ровного дыхания. Равнодушных слов. В эти минуты мне хотелось ее ударить. Но, взглянув на новенький телефон, я тут же успокаивался. Нет, Капа, ты меня не забыла.
А она непременно потягивалась, напоминая рыжего лохматого зверя. И я ждал, что она непременно мяукнет.
– Такая жара, Паганини, правда? – мяукала она.
И тем же пустым равнодушным взглядом разглядывала потолок. Я, следуя правилам игры, равнодушно пожимал плечами. И до боли сжимал кулаки. И пытался утихомирить свое сердце, выпрыгивающее наружу.