Девочка и пёс
Шрифт:
И уже ранним вечером Цыс спокойно вошел во двор желанного дома. Он не стал изощрятся в поисках предлога или объяснения как он здесь очутился, а просто заявил что он mitter Хорвиг, идущий из Валенского Звездного дома в южные земли, что он дьявольски устал и просит незамысловатого приюта на ночь, хоть во хлеву и скромного ужина, хоть чёрствой лепешки и капустного листа. Благочестивый миттер, это было что-то вроде почетного звания проповедника в гипаизме, был встречен с распростертыми объятиями и тут же приглашен в дом и посажен во главу тяжелого темного стола. Хозяева искренне обрадовались столь уважаемому в их вере гостю. Ни о каком хлеве и жалком капустном листе не могло быть и речи. Отец Хорвиг получит всё самое лучшее. Через несколько минут Цыс уже знал каждого из немногочисленное семейства по имени. В доме жили четыре человека. Двое родных братьев: старший Марид Эмер и младший Лейнс Эмер. Супруга Лейнса – Сомина. И их дочь Тойра. Мариду было под пятьдесят, Лейнса Цыс оценил как своего ровесника может чуть старше. Сомина тридцать с небольшим, то есть лет на десять младше мужа и юной Тойре, как с гордостью сообщили родители уже исполнилось 15 лет. Миттер Хорвиг благословил всех четверых, нарисовав легким касание на груди каждого знак бесконечности. Все были счастливы.
По началу конечно хозяева некоторое время присматривались к нежданному гостю, поскольку было хорошо известно, что бродячие проповедники частенько отличаются тяжелым, суровым нравом и с беспощадной прямотой обличают всех кто по их мнению как-то отступает от великого учения Гипы. Но добродушный словоохотливый миттер Хорвиг быстро расположил всех к себе. Цыс повидал и испытал немало на своём веку. Он много скитался, встречался как ему сейчас казалось с тысячами тысяч людей, был свидетелем удивительных и жутких событий, еще больше слышал от других, много читал когда
Цыс принялся ненавязчиво интересоваться как здесь живется семейству Эмеров и заодно расспрашивать о доме и восхищаться им. Выяснилось что дом они купили два года назад у какого-то вдовца, потерявшего смысл жизни и отправившегося его искать в Астару. Живут они уединенно и тихо, соседей у них почти нет, до ближайших около 4 километров. "Отлично, просто отлично!" восклицал про себя Цыс. Дом замечательный, из живцовой древесины, которая никогда не гниет, к тому же пропитанной маслом солнечных орехов, так что никаких жучков-резчиков, волокновых клещей, древесных крыс, черной плесени и прочей гадости. Дом прекрасно держит тепло и не впитывает влагу. Имеется просторный высокий подвал, между прочим отделанный камнем. Цыс продолжал высказывать восхищение и при том совершенно искреннее. Хозяевам явно было очень приятно это слышать и тем более от миттера, которому вообще-то полагалось крайне не одобрительно относиться к любым проявлениям мещанской гордости собственным жилищем, ибо по канонам гипаизма идеальная стезя жизни предполагает полное бездомье и вечное скитание из одного временного пристанища к другому, никогда не забывая что всё эфемерно, всё переменчиво и постоянен только путь. Особенно был доволен Марид, так как именно он нашел этот дом и уговорил семью младшего брата вложиться в его приобретение. Вдовец, прежний хозяин дома, несмотря на то что потерял смысл жизни, не потерял хватку прожженного торгаша и затребовал за своё жилище немалые деньги. После длительных утомительных переговоров он уступил лишь самую малость. Но Эмеры нисколько не жалеют. Они счастливы здесь. И кроме того, как бы в шутку, но и все же с явственным удовольствием сообщил Марид, у дома даже есть собственное имя. Бывший хозяин называл его не иначе как поместье "Лиловое облако". Обычно туманы белые или голубые, а здесь, радостно рассказывала уже Сомина, он, спускаясь со скал, приобретает странный фиолетовый и лиловый оттенок. Или это от испаряющейся росы лилорнов, которые повсюду тут растут. У подножья скал, в границах леса, туман словно попадает в ловушку и буквально погружает дом в густую непроглядную завесу, которая может сохраняться до позднего утра. Выглядит всё это очень необычно и с непривычки странно перемещаться в таком бесплотном облаке, скрывающем весь окружающий мир.
Цыс слушал очень внимательно, понимающе кивал и улыбался в нужных местах. Всё выглядело идеально, как в сказке. Удаленное тихое место, живущее уединенно семейство, каменный сухой подвал, ещё и туман, который в случае опасности мог помочь скрыться. Цысу так не терпелось завладеть домом, что он даже пожалел о том что перенес "устранение" хозяев с ужина на время сна. У него с собой в сумке была квадратная бутыль из толстого темно-коричневого стекла, в которой медленно плескался тягучий "собачий ликёр" из корней пятилистного панакса. "Собачьим" его прозвали из-за специфического аромата, вполне приятного для человек, но оказывающего несколько странное воздействие на собак. Аромат сильно волновал их, они начинали кружить на месте, то приближаться к источнику запаха, то удаляться от него, тихо скулить и повизгивать и в конце концов укладывались возле источника, замирали и зажмуривались словно бы переполненные некими счастливыми переживаниями. Ликёр считался дорогим напитком и даже в некотором роде элитным, его терпкий прохладный чуть вяжущий сладкий привкус подавляющее большинство людей считало удовольствием. И если выпадал случай, мало кто отказывался выпить стаканчик драгоценной жидкости, особенно если в качестве угощения. И потому, подмешав в него смертельный яд, прозванный "Черным Беном", Цыс получил в свои руки страшное и надежное оружие. "Черный Бен" практически не имел запаха и лишь слегка горчил. Однако в пряном букете ликера он был абсолютно незаметен. "Черный Бен" добывался из грибообразного морского моллюска, который выстреливал в своих врагов струей черной вязкой жидкости, обволакивающей противника и парализующей его. Из этой защитной жидкости умельцы и извлекали отравляющее вещество и затем продавали его всем желающим. Однако моллюск водился лишь в определенных местах и на некоторой глубине, при этом поймать его было не просто, не говоря уже о том что опасно для жизни. С учетом этого за "Черного Бена" просили немалые деньги. Но Цыс не поскупился. По его мнению идеальный яд должен был обладать следующими качествами: не иметь запаха, цвета, вкуса, действовать быстро и безотказно, и не оставлять никаких следов. И "Черный Бен" почти соответствовал идеалу. У него не было запаха и практически вкуса, некоторая горчинка без труда маскировалась. Его черный цвет легко размывался в растворе, а действовал он воистину безотказно. Одной чайной ложки на пол-литра "собачьего ликера" хватало для того чтобы гарантировано умертвить человека в течение 5-10 минут, если он сделает хотя бы несколько глотков отравленной жидкости. Однако нельзя было сказать что "Черный Бен" не оставляет следов. Да, от него тело не покрывалось красными пятнами как от бурой волчанки, волосы не белели и не отваливались как от "серебряной тины", кожа не становилась фиолетовой как от пурпы, не покрывалась сетью разбухших капилляров как от "жабьего сока", глаза не подергивались непрозрачной пеленой как от "бешеного слепня", сквозь плоть не прорастали странные жесткие травинки, называемые "козьим ворсом", как от "ворчливых грибов". Но характер конвульсий, красные выпученные глаза, обмякший проваливающийся живот, серо-зеленая пена на губах многое могли сказать знающему человеку. Кроме того, то что происходило с жертвой после принятия яда было не слишком-то Цысу по душе. Жертва хрипела, сипела, выкатывала глаза, задирала голову, выгибалась, иногда расцарапывала себе горло. Она явно задыхалась, но при этом еще судя по всему испытывала жесточайшую боль от шеи до живота. Смотрелось всё это достаточно неприглядно и все эти физиологические эксцессы вызывали у брезгливого Цыса, как он сам это называл, стойкий "эстетический диссонанс".
У него в арсенале имелись и более "мирные" яды, после принятия которых человек умирал спокойно и тихо, словно бы засыпая. Но все они были не надежны или действовали в течении часов, а то и дней. За свою долгую многотрудную карьеру отравителя Цыс многое узнал и о ядах и о человеческом организме. Главный вывод, который он сделал для себя, это то что ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Любой, даже самый смертельный токсин может вдруг повести себя самым непредсказуемым образом. И причиной этой досадной непредсказуемости чаще всего был сам человек, потенциальная жертва, индивидуальные особенности которой неожиданно делали её невосприимчивой к яду. Почему – неизвестно, просто в теле человека было нечто такое, что мешало яду оказать свое привычное действие. Иногда это очень раздражало Цыса, так как всегда надо было быть готовым, что всё пойдет не по плану. А ведь кроме особенностей организма оставались ещё и обычные случайности, которые просто могли помешать жертве принять приготовленную для неё порцию яда. Цыс мог рассказать немало подобных истории. Добавишь зелье в любимый рыбный пирог очередного смертника, а тот вдруг возьмет и откажется его есть, не хочется ему видите ли сегодня, легкая дурнота видите ли его одолела. В такие минуты Цысу хотелось схватить кусок пирога и со всей силы яростно затолкать его
Но "Черный Бен" никогда не давал промашек, несмотря на какие угодно индивидуальные особенности. По крайней мере Цыс о подобном не слышал. Разве что в отношении авров. Но у тех всё никак у людей, с раздражением думал он. Большинство известных ему смертельных ядов по непонятным причинам не оказывали на "ящериц" никакого воздействия. При этом авр неожиданно мог отравиться казалось бы совершенно безобидной субстанцией, например обычным человеческим молоком. Цыс был свидетелем того как чуть ли не три дня авра выворачивало наизнанку, когда "добрые люди" подсунули ему эту жидкость. Зрелище блюющего авра навсегда запечатлелось в его памяти как одно из самых отвратительных.
Но что касается народа омо, тот тут "Черный Бен" действовал также надежно как и удар копья в сердце. В течении максимум 10 минут человек умирал. Единственное что могло нейтрализовать убийственный токсин моллюска это губчатая плоть так называемого "каменного яблока" – еще одного морского обитателя, который кажется был невосприимчив к ядам вообще всех своих ядовитых соседей по подводному миру. Субстанция, извлекаемая из под твердого панциря "каменного яблока" на вкус была довольно противной, но никакого вреда человеку не причиняла, а многие даже уверяли что она целебна и чуть ли не дарует долголетие. Но это Цыса не интересовало, жить вечно он не собирался. Главное что "каменное яблоко" действительно являлось надежным антидотом. Он убедился в этом на собственном опыте. Однажды ему пришлось распить бутылку отравленного "Черным Беном" вина в компании совершенно бешеных головорезов, которые грозились буквально разрезать Цыса на части, если он не исполнит то что обещал. Исполнить он не мог и проглотив пару кусков, словно тряпичной, мякоти "каменного яблока" он пил вино вместе с головорезами, пока все они в жутких корчах не упали перед ним замертво. Сам же он не почувствовал вообще ничего, даже какого-то легкого недомогания.
Здесь, в поместье "Лиловое облако", он думал провернуть тоже самое. В принципе он мог даже обойтись без "каменного яблока". Когда-то один бродячий фокусник, с которым они сдружились, показал ему как можно вполне убедительно пить из пустого стакана, предварительно незаметно вылив его содержимое. Веселый бродячий артист, конечно, ни в коем случае не предполагал использовать это прием при отравлении людей и показывал его своему товарищу в шутку, как возможный способ не напиваться в обильно пьющих компаниях. Но Цыс оценил прием по достоинству, сразу разглядев его потенциал. Веселого бродячего фокусника, кстати, Цыс сдал потом судьям как только узнал, что за него обещана награда как за опасного вольнодумца и участника знаменитого Тиренского восстания, когда толпы возмущенных горожан вступили в сражение с судебной гвардией, попытались изгнать из Тирена всех кто связан с Судебной Палатой и основать независимый город-государство. Цыс иногда вспоминал как на него глядели дети фокусника. Старший, мальчик, со слезами и ненавистью, а его младшая сестра с удивлением и растерянностью. И так странно, ведь ему было совершенно наплевать на этих детей, но его память зачем-то сохранила их имена: Мальрик и Нейра.
И теперь, глядя на Сомину, Лейнса и Марида, он спрашивал себя запомнит ли он их имена. Скорей всего нет. Эти люди не имели для него никакого значения. Впрочем, как и любые другие. Цыс считал что он уже давно постиг основополагающую черту бытия: всё, абсолютно всё бессмысленно и случайно. Но чтобы как-то укрыться от этой ужасающей, обессиливающей, вытягивающей жилы и кровь пустоты, люди постоянно изобретают для себя какие-то нелепые сущности, наполняют их высосанным из пальца значением, а затем, словно позабыв что они сами всё это придумали, начинают видеть в них нечто важное, придающее смысл их жизни. Цыс относился к этому как к презренной слабости. Он полагал что самое достойное что может совершить человек это набраться мужества и признать абсолютную случайность своего существования, отважно выйдя навстречу этой безликой, бесформенной, черной пустоте, встав прямо перед ней и неустрашимо взглянув в самую её бездну. Стоять в её ледяном дыхании, нагим и одиноким, не отворачиваться, не прятаться, пытаясь малодушно заслониться от неё глазами любимых людей, надеждами собственных детей, усталостью беспрерывного труда, лживыми глубинами науки, сладкими иллюзиями наркотика, откровениями фальшивых пророков и пр. Цыс презирал тех кто верил, верил в традиции, правила, обычаи, порядок, долг, любовь, дружбу, семью, бога, в общем во всё что угодно, кроме того что смысла нет ни в чем и всё приводится в движение лишь бесконечным хаосом слепых случайностей. Впрочем, признавал Цыс, какая-то видимость порядка в мире конечно существует. Каждый день встает солнце, воды текут вниз, женщины после зачатия рожают детей, часы отмеряют время, сложенные в стены камни не распадаются, это очевидно. Но всё это временно, по меркам вечного хаоса лишь мгновение; на краткий миг все случайности совпали так что породили кажущийся упорядоченным мир и люди живут в этом миге и наивно полагают что этот порядок неотъемлемая и вечная черта бытия. При всем при этом Цыс верил в бога, но его бог не имел отношения ни к одной из существующих религий. Это было некое аморфное всемогущее сознание, холодное и равнодушное, которому естественно нет никакого дела до жалких человеческих представлений о Добре и Зле, и вообще, как подозревал Цыс, бог даже не замечает существования людей, для него всё человечество лишь невидимая пылинка на его исполинских туфлях из звезд и лун. Цыс верил в своего бога главным образом потому, что сколько бы он не размышлял о мироздании, он всякий раз приходил к мысли что так или иначе у всего было начало, какой-то побуждающий толчок, некая неясная причина возникновения этого бесконечного перебора бесконечных случайностей, складывающихся то в одну причудливую форму то в другую. И он не видел более рационального объяснения для этой причины чем бог. Кто-то должен был дать начало всему и этот кто-то по грандиозному величию своей силы и власти конечно бог. Цель которую преследует бог конечно же не может быть постигнута ни одним человеком и ломать над этим голову значит идти против разума, считал Цыс. И он не ломал. Из всех этих своих размышлений он в общем делал один простой, но и самый главный для себя, вывод: все человеческие законы, традиции, верования, нормы поведения, социальные правила, нравственные устои, этикет и прочее по своей сути лишь надуманные условности, созданные людьми в течении веков для того чтобы как-то упорядочить собственную общность и дать возможность одним управлять другими. И значит действительно умный человек конечно же должен отринуть все эти условности и жить абсолютно свободным, заключал Цыс. И естественно он был умным человеком. Он постоянно чувствовал свое превосходство над другими. Иногда он одергивал себя, напоминая себе что излишнее самомнение до добра не доведет. Пусть он и понимает всю жалкую условность надуманных правил человеческого общества, но тысячи тысяч других им неукоснительно следуют и тем самым дают им силу, с которой необходимо считаться. Но эту силу не так уж сложно обойти, уклониться от неё. Для этого нужен даже не ум, а скорее воля и решимость. А они у него есть. И благодаря всему этому он легко и спокойно убьет ночью всех жильцов "Лилового облака", а через пару дней уже и не вспомнит как их звали. И в этом нет никакого злодейства или ненормальности, искренне полагал он. Просто ему нужен этот дом, а жизни этих четверых ничего не значат. Ничего. Как и любого другого. Как и его собственная, мужественно признавал Цыс. Всё дело только в том, что он умнее и свободнее их. Только в этом.
Сомина весело рассказывала о том как они с Тойрой однажды заблудилась в лиловом тумане и наверно целый час бродили в нем держась за руки, не в силах выйти к дому. Когда налетел ветер и рассеял немного туман, выяснилось что они бродили вокруг дома, буквально в трех шагах и только каким-то чудом ни разу не наткнулись на него. Кроме того, со смехом говорила молодая женщина, оказалось что Буля молча ходил за ними, видимо думая что это какая-то игра.
Булей звали того здоровенного лохматого пса с висячими ушами, который жил в будке во дворе. От него тоже придется избавиться, лениво думал Цыс, внимательно глядя как двигаются губы Сомины. "А иногда", говорила она, "туман бывает очень плотным и низким, ты ходишь в нем как в воде и одна только голова сверху плавает. Так забавно. И даже немного страшно." "Ну если это такая прелестная головка как твоя, то чего же тут страшного?", с улыбкой сказал Лейнс и молодая женщина, бросив на него сияющий взгляд, даже немного покраснела. "Эх, братия и сестры мои", провозгласил Цыс подобающим миттеру басом, "до чего же отрадно лицезреть какой искренней любовию и радостью наполнено сие жилище". А потом он еще и еще хвалил "сие жилище" и его хозяев, а двое мужчин и женщина, чуть смущенные, с удовольствием слушали благочестивого проповедника.