Доброволец

Володихин Дмитрий Михайлович

– Огонь!

Мне видно, как граната взрывается прямо в цепи, проделав брешь из трех или четырех пехотинцев.

Красноармейская пуля бьет в снарядный ящик, и длинная щепка взвивается в воздух. Причудливо вертится, совершает акробатические кульбиты, а потом падает отвесно и втыкается в сугроб.

Наш коняка, истощив силы в попытках освободиться, перестает вырываться из рук. Только фыркает, да мышцы подергиваются под кожей.

– Номер-ра, пять секунд выстрел!

Красноармейцы, несмотря на потери, упорно идут на нас. Увязая в снегу, они

на ходу палят из винтовок, и пули начинают посвистывать среди нас. Они уже совсем недалеко. Если кто-нибудь из их командиров отдаст команду перейти на бег, орудие нам не спасти.

– Огонь!

В суете артиллерийской прислуги видится обреченность.

Алферьев командует:

– Второй взвод, грузить снаряды!

Тут справа от орудия на бугорок выезжают сани, лихо разворачиваются и встают. Казак, бросив вожжи, соскакивает с подводы и ложится в снег. Карголомский ставит толстого дядьку «льюиса» на сошки, секунду медлит и выпускает первую сердитую очередь. Вторую. Третью. Он лупит короткими, но, наверное, метко: красноармейская цепь ложится. Через несколько мгновений ложится и вторая, та, что обходила нас слева.

– Огонь!

Снаряд взрывает землю за цепью, в десятке шагов.

Вскрикивает артиллерист, стоявший прямо за пушкой. При выстреле орудийный затвор почему-то открылся, газы вырвались и ударили его в грудь. Повалившись навзничь, солдат срывает шинель, прожженную на груди. Его товарищ сгребает снег и бросает на дымящуюся гимнастерку.

– Огонь!

Артиллеристы слишком заняты тушением гимнастерки.

– Фейерверкер Петров, почему…

Штабс-капитан оборачивается и теряет дар речи. Его лицо искажается гримасой гнева.

– Фейерверкер Петров!

И тут же, еще раз, фальцетом:

– Фейерверкер Петров! Фейерверкер…

Артиллерийский офицер валится наземь, сжимая виски руками. К нему побегает Вайскопф. Теребит, переворачивает, расстегивает шинель.

– Ранен? Где же рана?

– Никак нет, ваше благородие! Не ранен, – отвечает солдат, только что тушивший фейерверкера снегом.

– Что такое?

– Кокаин, ваше благородие.

Вайскопф морщится.

– Крупин! Никифоров! Оттащите на сани. И этому погорельцу помогите.

«Погорелец», шатаясь, говорит:

– Я могу… у орудия…

– Отставить!

Вайскопф приглядывается к пушке, трогает панораму, прикасается к каким-то железякам, для меня неведомым. Тем временем красные усиливают пальбу. Кто-то настырный то и дело пытается поднять цепь. Карголомский укладывает ее обратно, только долго он не продержится, поскольку патронов у него всего на два полных диска и третий неполный. Большую часть он должен был уже отстрелять.

– Работать может! – резюмирует Вайскопф, – Орел, подай-ка мне снаряд…

Артиллерист – тот, который цел и невредим, – запинаясь, отвечает:

– Вашброть, виноват… надо бы утикать.

Вайскопф, с первого раза не поняв, поднимает взгляд от орудия, останавливает его на солдате. Тот

нервно дребезжит:

– Вашброть, ну словили же корниловцы коней… можно утикать…

Я оглядываюсь. Точно, некоторых лошадей удалось поймать. Для одной орудийной запряжки хватит.

Взводный рявкает:

– Представиться по уставу!

– Наводчик, ефрейтор Яловцев! – бойко отвечает артиллерист.

– Подать снаряд, ефрейтор Яловцев!

Тот тянется к гранатам.

– Отставить! Картечью.

Вайскопф надолго приникает к орудию. Человеческая сталь сливается с заводской. Пуля бьет в орудийный щит и высекает искру, словно гигантский коготь, но Вайскопф не обращает внимания. Глядя на него, я думаю: «Вот это настоящий человек войны. Крестоносец. Сплошной металл. Войны выигрываются не нами, сотнями тысяч пушечного мяса, а сотнями таких людей, как он: сильными, дерзкими, хладнокро…»

Трехдюймовка с ревом выплевывает картечь.

– Ефрейтор Яловцев!

После второго картечного выстрела красноармейская цепь начинает отползать. После третьего – бежит, оставив с полдюжины тел на снегу. Взводный добавляет четвертый и хочет подбодрить отступающих пятым, но его останавливает Алферьев.

– Все, Мартин, уходим! Пристрелялись «товарищи». Накроют еще разок, дороже встанет.

Вайскопф, издав нутряное кряканье, довольно потирает руки:

– Вспомнил старую науку… А ведь, пожалуй, советский штатный батальон он нас деру дал. Не меньше.

– Быстро, Мартин.

Орудие моментально подцепляют, со второго забирают замок, и мы снимаемся с позиции. Нашей подводе приходится заложить большую петлю: оказывается, снаряд, упавший у меня за спиной, попал в сани, разнес их в щепы и убил старого казака-возчика. Рядом с ним стоял Крупин. Как он уцелел, непонятно. Шинель с трех местах пробита осколками…

А Евсеичев заработал в том бою нашивку за ранение. Лошадь-то цапнула его до крови…

* * *

Крупину не повезло. А может быть, как раз повезло, это как сказать. Он назвал нам номер эскадрона, полка, дивизии, с которыми попрощался навсегда. Алферьев выдал ему винтовку, велел нашить на рукав шинели «птичку» Добровольческой армии и корниловский череп. Островерхую богатырку новобранцу пришлось спрятать подальше: Вайскопф вручил ему казачью баранью шапку, старую, но теплую.

– Как только справим тебе корниловскую фуражку, шапку отдашь. А эту… эту непотребь с пентаграммой не носи ни в коем случае. Неровен час, свои пристрелят.

Костромич или, как он себя сам называл, «костромитин», два или три раза побывал с нами под пулями. В цепи шел ровно, не пятился, не отставал, когда мы ходили в штыковую. В знак особенного доверия Вайскопф торжественно передал ему взводный чайник.

– Храни со всей ответственностью, Крупин. Он у нас во взводе вместо знамени!

На чайнике черной краской был намалеван череп, а красной – надпись: «3-й Корниловский уд.». Как следует рассмотрев написанное, Крупин оторопело спросил: