Шрифт:
Так встречает тебя Африка.
Отголосками утра планеты и таинством еще не открытого, раздумывая над своим прошлым и предвкушая грядущее.
Зрелая и матерая, но все еще пронизанная беспокойством неуемных геологических сил и хрупкая под растущим давлением людских полчищ.
Резкими контрастами и пестрым разнообразием: густой сумрак убывающих дождевых лесов чередуется с палящим светом растущих пустынь; от холода снежных шапок Килиманджаро и Лунных гор стынет кровь,
И однако, при всех своих зримых крайностях застывшая в некой внутренней неизменности.
Брызжущая красками, но с преобладанием двух цветов — коричневого и зеленого. Коричневый — от почти золотистых блесток засушливой саванны, пустынь и высохших русел до запекшейся корки полей, истекающих кровью от острых копыт и пожаров; зеленый — все переливы лесов и кипящих жизнью полей после обильного дождя; коричневый и зеленый, сверкающие в час полуденного зноя или размытые в мягкую пастель вечерней и утренней мглой.
Достаточно большая, чтобы вместить Европу, Аравию и Индию, с роями племен и наречий, с оттенками кожи от светлой бронзы до черного дерева, с остатками народа пигмеев и с богатырями, живым подобием великанов из народных сказаний; место встреч и страннический путь — для покидающих материк и для возвращающихся к нему.
С еще сохранившейся пышностью флоры и многообразием сотворенной эволюцией фауны; мир с запасами первозданной дикости и энергии, перед которым ты чувствуешь себя маленьким и бросаешь в костер плащ человечьей самонадеянности.
И все это будит в тебе влечение к истокам, к лейтмотиву, отчего былое становится насущным. И близким.
Паломничество
1
Откинув полог палатки, вижу над темным гребнем Ламагрута красную, как лагерный костер, зарю.
Я мешкаю, прежде чем выйти. Хочу уловить зыбкие признаки нарождающегося дня. Отмечаю, как выступают из сумрака ближайшие акации и ландшафт обретает все более твердые контуры.
Тропическое утро коротко. На ваших глазах оно снимает с ландшафта ночной покров, проявляя дневное изображение за те быстротечные минуты, когда природа словно затаивает дыхание.
Ночной ветер пошел на убыль. Его прохлада еще ощутима, но теперь уже скоро над саванной и плоскогорьем поплывет дневное знойное марево. В мягком утреннем свете редкая трава кажется золотистой и бархатной; вскоре станет шершавой сушью. Стадо газелей, нарисованное тушью на красном фоне зари, трогается с места и скользит мимо палатки, чтобы затем слиться с саванной. Этот ландшафт: такой чистый, могучий, спокойный. Покатыми длинными волнами уходит он к одетому кустарником скальному массиву Наибор-Соит, что вздымается, подобно острову, над морем травы. И все так естественно, так очевидно.
Покой для души и безбрежные дали, где можно странствовать бесконечно, без спешки и без цели.
Делаю несколько глубоких вдохов. Чувствую, как меня наполняет великая легкость
Но, пытаясь внушить себе, что все это — чистое воображение, я убеждаюсь, что отрицание как раз и заключает в себе самообман. Чувство возврата после долгого отсутствия слишком сильно, чтобы его можно было изгнать. И это вовсе не то же, что странное узнавание, какое порой ощущаешь в чужом краю. Нет, это как сновидение, которое нельзя в точности воспроизвести, однако оно дразнит сознание намеками, такими же летучими и неуловимыми, как силуэты рассветной поры.
Годы усилий с редкими минутами счастья, когда ты бывал в ладу с собой, и хандра всякий раз, когда чувствовал свою слабость, эти годы становятся далекими и несущественными. А вся действительность, заключающая в себе и начатие, и свершение, — здесь.
Клетки помнят…
2
Ночи, полные звуков, затихающих под утро, — звуков охоты и бегства, страсти и страха. Как они близки, когда лежишь под брезентом палатки.
Раскатывающееся над плоскогорьем булькающее хриплое рыканье львов в овраге. Стук копыт и звонкое ржанье: «ква-ха-ха, ква-ха-ха» — бегущие зебры. А в промежутках — вопли и вой гиен, иногда приглушенно, точно сам ночной край причитает или гротескно хихикает, иногда — жутким рваным фальцетом, когда гиена выражает свое довольство при виде добычи или во время спаривания. Далекие сирены шакалов, трескотня и посвист потревоженных павианов, тяжелые взмахи крыльев, когда перед самым рассветом стервятники снимаются с древесных крон, чтобы начать свою всевидящую рекогносцировку саванны. И все это подхвачено и синкопировано ночным ветром, перебирающим колючки и дергающим палаточные колышки.
Звуки, усиленные и проясненные темнотой. Звуки происходящего вблизи, но сокрытого от глаз.
Такие непохожие на звуки северных лесных ночей. И однако, почему-то не чуждые. На удивление тебе, голоса тропической ночи находят далекий отзвук в твоей душе.
Отзвук, в котором страх и влечение, вопрос и уверенность.
Двигаясь днем по саванне, мучительно ощущаешь себя незваным гостем в мире других существ, на которого со всех сторон устремлены настороженные взгляды. Ты должен замереть, уловить положенный ритм и проникнуться им, чтобы тебя восприняли как органическую часть картины, сочетающей расслабление с напряженной готовностью.
Вдруг на твоих глазах гну и газели Гранта дергаются и замирают, будто статуи. Не иначе ты неосторожно шевельнулся. Возможна и какая-то другая, неведомая тебе причина. Какое-то движение в траве. Или взлетели, предупреждая об опасности, птицы. Степные животные объединены действенной системой предупреждения: тонкий слух одного вида, зоркие глаза второго, острое обоняние третьего дополняют друг друга, так что по реакции одного все остальные могут заключить, есть ли опасность. Сам же ты отмечаешь лишь внезапное, почти нереальное оцепенение, которое в следующий миг сменится либо бегством, либо непринужденным покоем.