Дядька
Шрифт:
В хате на подоконнике сидела Мурка и задумчиво жевала Янкину любимую розовую герань. Заслышав Леську, она, не роняя своего кошачьего достоинства, изящно соскользнула с подоконника и подошла поздороваться. Это была уже почти взрослая кошка, и притом очень красивая. Шерсть у нее была необычайно густая, пушистая, мягкая и на свету отливала дымчатой голубизной. Леська тут же подхватила ее на руки — кошка негромко муркнула и дружелюбно уткнулась ей в самое ухо крошечным холодным носиком.
— Целуешься, Мурыська? — засмеялась гостья и прижалась щекой к теплому кошачьему боку.
Митрась насмешливо сощурился:
— Ишь
— А как же! — Леська лукаво подмигнула ему из-за Муркиной спины, которую снова прижала к самому лицу.
— Ты расскажи, как вчера погуляли-то? — спросил Митрась. — Мы с хлопцами видали кой-что в окошки, да только много нас было, толкались… А тут еще и другие набежали — так мы с теми из-за места посварились. Так что непросто мне было пробиться к окошкам-то!
— Вот то-то мне все казалось, что в хате словно темно, — засмеялась она. — А это вы с хлопцами, выходит, весь свет застили!
— А я и тебя, Аленка, тоже видал, — заметил Митрась. — Ты там на парня одного уставилась — позабыл, как звать…
Леська от изумления невольно всплеснула руками:
— И это углядел? Ну, глазаст!
— Да тут и не надо глазастым быть; крот слепой — и то бы углядел! Он отвернется, а ты на него — зырк, зырк! И к венцу когда ехали — ты с него тоже глаз не сводила, мы видели! Со Степаном он ехал, бекеша на нем еще была, вся красным расшитая… Он спиной к тебе повернулся, а ты в спину ему так и уставилась, чисто на святые образа, так что не отпирайся! И что ты в нем разглядывала, ума не приложу? Я сперва думал — бекешу; та и впрямь больно хороша, дяде Ване бы моему такую! Ну да ладно! — вдруг спохватился мальчишка. — Так как погуляли-то?
— Да ну, ничего хорошего! — пожала плечами Леська. — Скука одна, и устала я до смерти!
— Да ты что? — ошарашенно хлопнул глазами Митрась. — Там — и скука? Мы вон под окнами толкались, на холоде — и то было весело, а тебе… прямо на свадьбе — и скучно?
— Ну да, — вздохнула Леська. — И ты знаешь, Митрасю, к вам все хотелось… А я тебя в окнах-то и не видала ни разу, все какие-то чужие хлопцы заглядывали. И такая тоска взяла меня — слов нет!
— Эх, ты! — только и вздохнул Митрась. — Так ты дядю Ваню ждать будешь?
— Подожду, — ответила она, тут же задумчиво уставясь в окно.
Митрась принялся что-то напевать себе под нос, а она сидела, взобравшись с ногами на широкую дубовую лавку (Янка, в отличие от Савки и бабушки, не выговаривал ей за эту привычку), и бездумно глазела в окно. В бледно-сером оконном проеме стебли и листья герани казались совсем черными, словно литыми; четко темнела высокая стрелка с шапочкой острых бутонов, поднимаясь над ворсистыми круглыми листьями. Глядя на эту стрелку, ей поневоле вспомнилось, как вчера, едва сдерживая слезы обиды, смотрела она на чужую герань, и вновь те же слезы поднялись вдруг к самому ее горлу. Хоть и не дружит Леська с другими девчатами, однако при каждой встрече с ними бывает ей горько: слишком обидно знать, что ты для них — вроде ненужного сора: собрали и выкинули вон! Даже Доминика…
Но что, собственно, можно сказать о Доминике? Среди прочих ее выделяет, пожалуй, одна лишь красота; во всем остальном она, в общем, такая же, как и все другие. Теперь только понемногу начала понимать Леська, что угнетает ее не столько само по себе пренебрежение
— На кого ты дуешься? — спросил вдруг Митрась.
— А я и не дуюсь вовсе. С чего ты взял?
— Нет, дуешься: зубы стиснула и щека у тебя задергалась.
— Да ну! — отмахнулась она. — Так просто — подумалось…
А скоро послышался скрип калитки, знакомые шаги по двору, истошный щенячий визг. Леська тут же вскочила с лавки и кинулась в сени — встречать.
— День добрый. Лесю, — кивнул ей, входя, Горюнец. — Погодите только, ребятки, дайте передохнуть: устал я, озяб, через весь лес почти шел.
Он присел на скамейку здесь же, в сенях, и довольно долго разувался, распутывая слишком туго затянутые узлы намокших постромок. Затем размотал пуховый шарф, которым кутал горло. Шарф был мягкий, очень приятный на ощупь (мать вязала!) и совсем не кусался.
Пройдя в горницу, он устало присел на лавку; дети тут же уселись по обе стороны от него.
— Ну что, дядь Вань? — начал допытываться Митрась, теребя его за плечо. — Что она сказала?
— А что ей сказать? — усмехнулся невесело дядька. — Что всегда говорит, то и теперь сказала: недолей я будто наказан, а против недоли идти — то ей не под силу.
Митрась досадливо поморщился: что-то похожее, помнится, говорил и приходский батюшка, которого он так невзлюбил.
— Да за что же, за что ты наказан? — почти со слезами выкрикнул Митрась.
— Мне-то почем знать, за что? — дрогнул плечами дядька. — Этого и сама бабка Марыля толком не скажет. Наказан — и все!
Леська, сидя рядом, молча глядела на друга. Неяркий пасмурный свет падал ему в лицо, зарывался в мягкие волнистые кудри. Ясные его глаза его неподвижно глядели вперед, на потемневшие бревна стен, и Леська впервые заметила возле них тонкие, почти неприметные лучики первых морщинок и горькие складки у губ. Она догадывалась, что сказал он далеко не все, что главное оставил при себе, не желая, чтобы кто-то еще принимал на свои плечи тяжесть этого знания. А ей вдруг вспомнился другой человек, очень на него похожий. Такой же мягкий и светлый у него волос, такая же милая и ласковая улыбка. Только вот брови у него посветлее и без такого крутого излома, да в прозрачных серых глазах — ни капли синевы.
— Ясю, — легонько тронула она его за плечо, улучив минуту, когда Митрась отошел. — Ты Даню Вяля знаешь?
— Вяля, Вяля, — задумался он. — Это кто ж такой? Не припомню…
— Ну как же! — расстроилась Леська. — Данила Вяль, хлопец один из Ольшан, появился у нас недавно.
— А, так ты про того ольшанича? — догадался Ясь. — Так бы сразу и говорила, а то я голову ломаю! Знаю его, конечно, видел разок-другой. Тебе-то он зачем понадобился?
— Да так, — уклончиво ответила она. И тут же поспешила добавить: