FANтастика

Пинчук Ольга

— Я хочу сказать, что влечение — оно всегда к определенной женщине, даже если ты с ней не знаком. Даже если это Мерилин Монро, понимаешь? Это невозможно и в то же время совершенно реально.

— Нет ничего, что противоречило бы обуви, — отрезал Петр Иванович. — Ты думаешь о женщине и тут же думаешь об обуви. Одновременно. Это как запах любовницы, когда она в соседней комнате. Все очень реально.

Михля, как всегда, утонул в рассуждениях приятеля и просто покорно кивнул.

Некоторое время Михля не без напряжения размышлял об обуви, а потом просиял

лицом при мысли о том, что и ему довелось сделать открытие, пусть даже худосочное, касающееся не «обуви-женщин» вообще, а его, Михли, в малой частности.

— Мне кажется, — произнес Михля, — я только что открыл, в чем главная разница между мной и тобой.

— Говори! — потребовал Петр Иванович. Было очевидно, что его это тоже взволновало.

— Я всегда относился к обуви как к врагу, — сказал Михля. — Я ненавидел обувь с самого детства. Я видел в ней источник множества бед. Она всегда подводила меня. Она то промокала и служила причиной простуды, то рвалась. Сколько раз у меня в самый неподходящий момент отлетала подметка!

— Не существует подходящего момента для отлетания подметки, — заметил Петр Иванович философски. — Но ты прав: когда случается так, это чрезвычайная гнусность. — Он нахмурился.

Михля продолжал:

— Вечно приходилось тратить на обувь то, что было отложено на какие-то другие, более интересные вещи… Более интересные для меня, — пояснил он торопливо. — И не было еще ни одной пары, которая бы мне по-настоящему нравилась. Я всегда покупал то, что подходило по размеру.

— Почему? — удивился Петр Иванович. — Это нереально!

— Реально, — вздохнул Михля. — Я стесняюсь разуваться при посторонних. Знаешь, некоторые женщины стесняются есть при посторонних, а я — снимать обувь.

Не говоря ни слова, Петр Иванович схватил Михлю за ногу. Это произошло так внезапно, что Михля опрокинулся назад и едва не упал, стукнувшись затылком. Петр Иванович поймал его в последний момент.

— Что ты де… — задохнулся Михля.

Петр Иванович сдернул ботинок с его ноги и некоторое время созерцал Михлину ступню в носке. Потом отпустил его и сунул ботинок ему в руку.

— Обувайся. У тебя не безобразные ноги. Бывает — кривой мизинец или шишечка у большого пальца. Но у тебя — обычные. И плоскостопия нет. Или есть? — Он с подозрением прищурился.

Михля, красный, с растрепанными желто-морковными волосами, молча натянул ботинок. Он разозлился.

Петр Иванович сказал примирительно:

— Мы ведь друзья.

— Ты не должен был так делать, — пробормотал Михля.

— Я тролль, — важно произнес Петр Иванович, — я мог так делать.

— А мой друг — не мог!

— «Тролль» — «друг». «Тролль» — важнее, — сказал Петр Иванович.

— А я думал, что «друг» важнее, — с горечью отозвался Михля.

Петр Иванович сказал, пропустив последнюю реплику приятеля мимо ушей:

— Будет небольшой магазин. Витрина должна отпугивать.

Михля молчал. Он не желал продолжать разговор, потому что обида еще не покинула его сердца, но уходить тоже не решался: слишком многое

связывало его с Петром Ивановичем, чтобы можно было рискнуть его дружбой и пойти на ссору. И потом, неизвестно, какой у троллей кодекс дружбы-ссоры. Может быть, после первой же размолвки всякие отношения между бывшими друзьями прекращаются навсегда. Если судить по сказкам, характер у троллей раздражительный и их отличает злопамятность.

Поэтому Михля безмолвно внимал речам Петра Ивановича. Он ждал.

— Если не отпугивать, они будут входить и трогать. Исключено.

— Мы не можем до конца жизни заниматься охотой на автомобили, — сказал Михля, не выдержав.

Петр Иванович блеснул глазами.

— Конечно нет! Мы будем заниматься большими поставками. Оптовая торговля. Я изучил. Скоро будет реально. Но единичные пары — нет. Единичные будут только у меня, в магазине.

— Зачем такой магазин, в котором нет оборота?

— Ты плохо слушал! — Петр Иванович набрал полную грудь воздуха, подержал себя в надутом состоянии, потом медленно выпустил пар через ноздри. — Еще раз слушай. Деньги — через большие партии. Я не увижу того, что в коробках. А магазин — для души. Малая часть, но лучшая. Понял?

Михля кивнул.

— Бизнес реален, — сказал Петр Иванович. — Обувь — не враг, обувь — возлюбленная. Она пахнет. Она имеет ощупь. Ею надо обладать. Без корысти, просто из страсти. Если она мала, или велика, или жмет, или натирает — это надо терпеть. Она определяет твой характер, твое настроение, весь твой день, твою походку, она задает тебе ритм дыхания. Ты не тролль, но ты поймешь.

— Интересно, как это я пойму, если я даже не тролль? — вконец разобиделся Михля.

— Ты — человек, — с хитрым видом проговорил Петр Иванович. — Для тебя «друг» важнее.

* * *

С некоторых пор Михля всерьез тревожил Петра Ивановича. Тролль часами бродил по своей квартире, повторял слово «Антигона» и, вслушиваясь в его гудение, думал о своем приятеле. В звучании этих мыслей ощущался нехороший диссонанс с мощным и ровным звуком имени сестры.

Какое-то время Петр Иванович пытался уговаривать себя. Считать, что этот диссонанс — признак его скорой и вполне благополучной разлуки с Михлей. Тролли наверняка уже завладели тем, к чему стремились, — потомством от похищенного человеческого отпрыска, — так что теперь ничто не препятствует им избавиться от чужака и призвать своего потерянного собрата на его законное место в сообществе троллей.

Или Михля женится.

Вот и все.

Но в глубине души Петр Иванович знал, что этого никогда не случится. Тролли не выпускают добычу. Не в их характере.

А имя «Антигона» гудело все сильнее и настойчивее, и в нем совершенно терялось представление о Михле. И означать все это могло лишь одно: скоро Михли не станет вовсе.

Дурные предчувствия охватывали Петра Ивановича все сильнее. Михля выпадал из континуума. Все эти годы Петр Иванович был слишком беспечен. Небытие успело подобраться к Михле слишком близко.