Генерал-майор
Шрифт:
– В буквальности вечером не пройти! Целых восемь фонарей не горит. Темень!
Сидевший за конторкой мелкий полицейский служащий – длинноносый молодой человек с редкой сивенькой бородкой, – поправив нарукавники, со стоном покачал головою:
– Приходили уже и до вас, уважаемый господин! Жаловались. Вы ведь про те фонари, что напротив особняка баронессы фон Моренгейм?
– Ну да, на Невском… А что случилось-то? Керосин кончился?
– Если бы керосин. – Вздохнув, служитель пригладил бородку. – Фонарщик пропал. Вторые сутки найти не можем.
– Так,
– Да он малопьющий… и вообще человек положительный. Старейший работник! Никогда никаких нареканий не было!
– Та-ак… – задумчиво протянул Давыдов. – Та-ак… Ну что же… Надеюсь, фонарщик ваш скоро отыщется.
– Не отыщется – другого найдем! – Прощаясь, полицейский приподнялся. – Вы, господин хороший, не сомневайтесь, без света не останетесь!
Отставного денщика генерала Баура – любовника мадам Араужо – Денис Васильевич отыскал на удивление быстро. Да тот и не прятался, а, получив отставку, спокойно служил себе будочником в Московской части, о чем были прекрасно осведомлены в Генеральном штабе, куда гусар обратился по поводу покойного генерала и его людей.
– Да, да, будочник. Крепкий такой старик. Мы его в Московскую часть и определяли. Давненько уже… Так он до сих пор там служит. Говорю же, сударь, нас всех переживет.
Старик и впрямь оказался крепок и все еще представителен: с седыми бакенбардами, в бараньем тулупе, при кивере, с фузеей с примкнутым штыком – орел суворовский, молодец хоть куда, всем бы ветеранам так!
На память старик не жаловался и, признав в Денисе военного, рассказал все, что знал. Правда, знал он не так уж и много, ничуть не больше того, что уже и так было известно. Да, была такая француженка – «фифа». Миловались они с генералом – тот специально присылал карету к особняку баронессы Моренгейм, именно туда фифа и приезжала.
– Вот ты, любезный, говоришь – фифа… А как бы это попонятнее объяснить?
Старый служака развел руками:
– Да не знаю как и сказать, вашбродь. Вот наши-то бабы – ого-го! Статные! Огонь в глазах, колесом грудь. А эта фифа – фифа и есть. Плюнь – переломится. И что только хозяин в ней нашел? Ни груди, ни статности. Как у нас в деревне говорят, ни сиськи, ни письки. Срамота одна! Тощая, как некормленая курица.
– Так, говорят, красивая…
– Ну, это, вашбродь, кому как… По мне так – тьфу!
Высунувшись из будки, ветеран смачно плюнул на Московский проспект и погрозил кулаком пробегавшим мимо мальчишкам:
– Ужо я вас, огольцы!
– Тощая, говоришь? – переспросил гусар. – Так, может, она чем-нибудь болела?
– Может, и болела, бог весть. Но танцы всякие, балы там любила. Да и так, вашбродь, девица была не злая, хоть и тощая. С хозяином все хи-хи-хи да ха-ха-ха. Та еще ветреница!
– Ветреница?
– Завидит какого-нибудь модного господина – и давай глазками стрелять. Туды-сюды, туды-сюды… Тьфу!
Больше ничего конкретного будочник не пояснил, впрочем, и на том спасибо. Дав ветерану гривенник, Давыдов поехал себе обратно. Почти что не солоно хлебавши. Относительно морального –
Так что и великого князя, если уж так, по правде сказать, мадам ублажить вполне бы могла, да еще и с радостью. С чего б ей отказывать-то? Странно все тут, очень странно… Может, в правду больна? Что ж, пришла очередь поискать доктора… Как его там? Буташкин, кажется… Да, Буташкин. Именно за ним мадам и просила послать…
В статистическом сборнике некий «доктор Леонид Федорович Буташкин» имелся, однако, увы, по указанному адресу давно уже не проживал.
– Да лет пятнадцать как съехал, – получив гривенник, припомнил дворник, сгребающий снег у богатого доходного дома на Каменностровском. – Ну да, барин, где-то так. Съехал… Однако же…
– Так-так-так! – В потную ладонь труженика метлы и лопаты легла еще одна монетка.
– Однако же, барин, я как-то недавно его видал! Вот дай бог памяти… А на Пасху! – Сдвинув на затылок треух, дворник потряс бородищею. – Да что там, на Пасху… На Троицу! Ну да, колокола ишшо били, он как раз в коляске вместе с нашим дохтуром проезжал. Я еще ворота открывал, увидал – поклонился, здравствовать пожелал. Так они мне двугривенный пожаловали!
– С вашим, говоришь, доктором? – обрадовался гусар. – А что за доктор у вас? Хороший?
– До-обрый! Иван Ильич кличут, а хвамилию я не помню.
– Где живет, знаешь?
– А как же, барин, не знать? Мне ли не знать-то? Вона… – Воткнув лопату в сугроб, дворник показал рукою. – Вона, барин, ограду видите? А за нею садик, там и дом такой… красивый, с голыми бабами. Увидите…
– Спасибо, братец. На вот тебе…
Голые бабы оказались поддерживающими балкон кариатидами. Усмехнувшись, Денис выбрался из коляски и, оглянувшись, увидел скользнувший мимо экипаж, в коем сидела такая невероятно красивая женщина, что просто нельзя было не остановиться и не проводить ее долгим щемящим взглядом. Вот Денис и застыл… Нет, вот бывают же красавицы! Главное, один только миг и видел, а кажется, на всю жизнь запомнил этот лукавый взгляд, эти темно-шоколадные цыганские глаза, соболиные ниточки бровей и лицо греческой богини! Ах…
Доктор Иван Ильич Речников – веселый, лысоватый, лет сорока – оказался дома и, поначалу приняв Давыдова за пациента, пытался проверить его на все известные на то время болезни.
– А вот проходите, любезный вы мой, за ширму, раздевайтесь…
– Да я, собственно, не болен…
– Не болен? – Доктор поднял вверх кустистые брови и негромко засмеялся. – А-а! Понимаю. Хотите просто произвести осмотр. Ну что же, ну что же, похвально. Всем бы так за своим здоровьем следить.
Денис Васильевич развел руками и тоже засмеялся: