Голубой океан

Журнальная версия романа «Одиночное плавание» опубликована в журнале «Север» №№3-6 (2012) и автор получил за неё премию за 2012 г. в номинации «проза». Книга вошла в лонг-лист премии им. Бунина. Книга отмечена премией «Болдинская осень» (2012).

Анна Кузнецова о романе Галины Талановой "Голубой океан"// Знамя.– 2011.-№ 2.

Этот прозаический дебют, сразу в крупной форме, обещает больше. Психологию автор выписывает пластично и ненадоедливо, героиня — человек с ощутимой индивидуальностью, а голубой океан — это Интернет, плодотворно работающий с проблемой одиночества. Проблема не

решается, но снимается ее острота — вечер за вечером человек проводит в виртуальном общении, по богатству эмоционального спектра не уступающем реальному. В реальности он по-прежнему один, но больше не страдает от этого, потому что "живет в сети”, как выразился один из собеседников героини. И этих живущих в сети уже не меньше, чем рыб в океане. У них болеют и умирают близкие, рождаются дети без рук, происходит все то ужасное, что делает жизнь трагедией, но это все — за спиной, а перед лицом — голубой океан с прохладной волной... От автора

Полоса чёрная, полоса светлая… Свет и тени, обгоняя друг друга, создают свой постоянно меняющийся причудливый узор на стене, о содержании которого можно только догадываться по размытому тёмному отпечатку на шершавой стене комнаты, купающейся в лунном свете, или на занавеске, просвечиваемой изнутри мягким оранжевым светом, просачивающимся сквозь полупрозрачный абажур. Так было раньше. Так бывает и теперь. Только нынче в нашей жизни появились новые стены, на которых мы оставляем свои тени или дыхание, а то и вовсе чёткими правильными буквами пишем послания праздно гуляющим по Голубому Океану Интернета. Бросаем незапечатанные бутылки с электронным папирусом в тайной надежде на то, что кто-нибудь из бороздящих Океан их выловит. Либо тщетно пытаемся по обрывочным фразам и фотографиям прочитать чужую жизнь в поисках родной души. Это – книга об одиночестве: одиночестве вдвоём, одиночестве в толпе, кидающем нас в дальние заплывы по Голубому Океану. Но возвращенье на грешный берег всегда неизбежно. Это книга о невозможности любить, потому что на любовь просто не хватает сил - мы изматываемся в погоне за хлебом насущным в своём постоянном стремлении соответствовать образу успешного героя нынешнего времени, приспособившемуся цепкими корнями выживать на любом грунте, безводном и густо обрастающем колючками…

Жить страшно!.. Постоянно сталкиваясь на земле с неразрешимыми проблемами, мы снова ищем защиту в безбрежном пространстве «отзывчивого» и убаюкивающего Океана.

Галина Таланова

Голубой океан

Тени на стене

1

Светлана

вышла из дома и, обмирая от удивления, увидела, что серая обшарпанная железобетонная стена, тянущаяся вдоль улицы, за пределами которой уже не первый год шло строительство какого-то нового, по-видимому, офисного дома, стена, чью серость давно перестали замечать, оказалась вся расписанной за три дня, как городецкая матрёшка, абстрактными картинами, смысл их очень хотелось угадывать. Больше всего её поразило то, что картины были весьма профессиональны. По-видимому, их рисовали либо студенты художественного училища, либо, по меньшей мере, начинающие оформители рекламных щитов. Её настолько ошеломило это открывшееся зрелище, что ей захотелось постоять около стены и подумать над тем, что хотели сказать эти столь разные по манере исполнения и своему восприятию художники. Некоторые из художеств были как ребусы, разгадать их было невозможно. Но их можно было истолковывать и так и сяк, вызывая из памяти, словно призрачных духов, давно отхлынувшие воспоминания, рождающие причудливые ассоциации… В других картинах было всё ясно и понятно, как в детском рисунке, – мама в красном платье во всю альбомную страницу, да серый папа размером с котёнка. Иным и вовсе суждено было остаться неразгаданными до конца, а поэтому к ним хотелось вернуться.

Светлана потом ещё долго ходила мимо этой стены, открывая каждый раз для себя что-то новое… Забавно было то, что на этой стене совсем не было движения теней от спешащих мимо прохожих. Вернее, они были, если солнце светило прямо напротив стены, но, дойдя до неё, не преломлялись ею, как обычно, а словно растворялись в том причудливом рисунке, дополняя его своим движением… И будто не тени это были уже вовсе, а сама жизнь, окрашенная во все краски радуги…

Затем Светлана уехала на неделю в командировку, а когда вернулась, то увидела вместо стены серый гладкий только что закатанный асфальт с аккуратными белыми тротуарными бордюрчиками, которые было заказано пересекать автомашинам, и новый огромный дом, похожий на корабль, плывущий по суше в никуда. У неё было такое чувство, что будто беззвучно обрушилась, как на экране, целая стена её жизни – как в том сентябре, когда, как карточный домик, сложился в руины гигантский небоскрёб, всколыхнувший всю непоколебимую Америку, и когда каждый думал о том, что никто ни от чего в этой жизни не застрахован. Иногда происходит и такое, чего не может быть никогда.

А после Светлана случайно встретила художника, руководившего уличной росписью безжизненного пространства. Росписи всё равно было суждено исчезнуть, как мотыльку-однодневке. Это оказался её одноклассник. Светлана сначала восприняла его как ту ровную, затёртую, в выбоинах стену, мимо которой ежедневно ходишь и которую никогда не замечаешь… Но однажды его кивок вдруг всё переменил, будто отодвинул тяжёлые шторы, пропахшие пылью, – и открыл окно, впуская свежий весенний воздух, ещё пьяняще пахнущий только что сошедшим снегом. Лёгкий такой кивок. Её успокаивали, как ребёнка: «Ну что ты, не плачь. Ну, звонила мне женщина, которая долго жила в моём сердце. И в жизни жила. Теперь не живёт. Почти. Во всяком случае, мне хочется в это верить».

А интерес – это уже путь, путь к новой любви, когда в прошлом всё ясно, как в старом пожелтевшем чертеже, который чертили отточенным блестящим грифелем; но если грифель был очень мягкий, его можно было нечаянно растереть рукавом – и тогда на чертеже оставался серый пятнами налёт, а потом растирали мякиш белого хлеба и чистили чертёж крошками этого хлеба, чтобы было ещё чище и яснее. Теперь чертежи не чистят. Их делают на компьютере, а затем распечатывают в типографии. Но всё равно с самого начала неясно: будет ли эта чёткая конструкция долго жить. Рушатся даже мосты, зимние аквапарки и многоэтажки. Иногда.

Светлана подумала, что может привязаться к этому человеку. Полюбить даже. Впустить в сердце, хотя давно знала, что мужчин туда не нужно пускать никогда.

Потом она минуту с неотчётливым страхом рассматривала себя в зеркале: вот и всё. Молодость миновала. Ей долго не давали её лет. И сейчас не дают. Но… Вот уже и гусиные лапки у глаз пробегают не только тогда, когда она смеётся; и кожа пористая и жёлтая, как пемза; и ощущение, будто весь день простояла на морозном солнечном ветре, хотя холод, он – только внутри, ветер – из будущего. Она давно одна. Шесть лет уже. И, пожалуй, ей уже никого и не надо. Во всём есть своя прелесть. Одиночество – это время подумать. Впрочем, о будущем лучше не думать: там пустынно и холодно, как в ноябре в дачном посёлке. Ни души. Сырость, слякоть, вырубленное электричество, вывернутые пробки, заткнутый корявой палкой водопровод, скребущиеся на душе мыши и мир без света и теней. Без теней, так как солнце, мягко катясь по укороченной дуге, незаметно ушло за горизонт до следующего лета…