Гражданин преисподней
Шрифт:
Смывая ил с ее обширной спины, Кузьма с уважением сказал:
– Сколько же на тебе плоти! А ведь пойдешь по цене обыкновенной босявки. Нет, лучше тебя Шишкаревым на мясо продать! Вдвое больше выручим. Нечего нам на Торжище делать.
Его поддержал Юрок, усердно трудившийся над огромными грудями:
– Конечно! Какой навар может быть от продажи? Крохи! Тебя выгоднее в аренду сдавать. С почасовой оплатой.
– Пошли отсюда, охальники! – Завладев мочалкой, Феодосия принялась дубасить самозваных банщиков. – Что вы, охламоны, понимаете в женской
Иголки, конечно же, ни у кого не нашлось, и ее заменили тонкими рыбьими костями (медлительных слепых рыб, обитавших в подземных водах, Кузьма ловил руками). Ради того, чтобы привести наряд Феодосии в порядок, мужчинам пришлось пожертвовать частью своей одежды. Больше всего пострадал Юрок, лишившийся сразу и кожаной жилетки, и нательной рубашки. Зато повезло Венедиму, на котором, кроме рясы, вериг и сыромятных башмаков, ничего не было.
Проблема с отсутствующим зубом так и осталась нерешенной. Юрок даже предлагал выбить подходящий зуб у первого встречного и с помощью смолы вставить его в щербину. Однако от этого плана пришлось отказаться в связи с определенными техническими трудностями и дефицитом времени. Решили так: пусть Феодосия поменьше скалится и не позволяет покупателям заглядывать себе в рот. Ведь не скотину выбирают, а человека.
Совместные труды понемногу сблизили людей, еще совсем недавно не испытывавших друг к другу никаких иных чувств, кроме антипатии.
Разомлевшая Феодосия (после купания ее энергично растерли сухими тряпками, дабы простуда не привязалась) даже поведала историю своего появления в Шеоле, интересную тем, что, в отличие от своих спутников, она видела небо, грелась на солнышке и каталась по снегу на санках. Правда, недолго.
Так уж случилось, что еще в нежном возрасте Феодосия, тогда носившая совсем другое имя, угодила в воспитательно-трудовую колонию для малолеток.
Загремела она в это малопочтенное учреждение по совокупности своих подвигов, где всего хватало: и хулиганства, и мелкого воровства, и бродяжничества, и токсикомании. Но последней каплей, переполнившей чашу терпения инспекции по делам несовершеннолетних, стало ножевое ранение, которое девчонка нанесла своему отчиму, возжелавшему вдруг юного тела, тогда еще тонкого, звонкого и прозрачного. (Сам любитель клубнички, кстати говоря, остался безнаказанным – свидетелей, естественно, не оказалось, а до прямого насилия дело не дошло.)
Пребывание в колонии она помнила довольно смутно. В памяти сохранились лишь отдельные эпизоды – например, как ее при посредстве столовой ложки лишили девственности или как напугали до полусмерти, запустив под одеяло мышонка.
Но воспитательная колония это все же не настоящая зона, а тем более не тюрьма, хотя штрафной изолятор и двойной забор с колючкой здесь тоже имелись. По выходным дням воспитанниц, твердо ставших на путь исправления, в виде поощрения вывозили и в драмтеатр, и в цирк, и на концерты классической музыки (под запретом была только эстрада, тлетворно влиявшая на неокрепшие юные души).
В подземную пещеру,
Спускались в пещеру своим ходом по лестнице длиною чуть ли не в тысячу ступенек, а подниматься должны были в специальном вагончике. На полсотни воспитанниц приходилось полторы дюжины надзирательниц плюс несколько прапоров из наружной охраны, так что особо разгуляться не получалось.
Пещера, по периметру обведенная деревянной галереей для экскурсантов и искусно подсвеченная прожекторами, Феодосии не понравилась. Подземелье оно и есть подземелье, чем тут любоваться? Лучше бы в зоопарк сводили.
Пожилой мешковатый гид, сразу получивший от нахальных девчонок кличку Пещерный Медведь, заставил их построиться цепочкой и повел по шатким мосткам, то и дело предлагая обратить внимание на различные местные достопримечательности, среди которых были не только природные диковинки вроде сталактитов, но и памятники созидательной деятельности первобытного человека – неряшливые рисунки на стенах, остатки мастерской по производству каменных топоров и кучи тщательно обглоданных костей.
Девчонок, прошедших огонь, воду, медные трубы и венерические лечебницы, эта допотопная тряхомудия абсолютно не интересовала. Пока одни, более прагматичные, пытались разжиться чинариками, другие, более романтичные, строили глазки посторонним мужчинам. (Надо отметить, что, кроме малолетних бандиток, были здесь и другие экскурсанты. Например, солдаты-первогодки из стройбата. А также выздоравливающие из местного тубдиспансера. Почему-то считалось, что микроклимат пещеры оказывает угнетающее действие на палочки Коха.)
Когда вдруг погасло электрическое освещение, это был еще не повод для паники, тем более что у гидов и эсэсовок-надзирательниц хватало электрических фонариков.
Паника началась чуть позже, когда еле заметный ручеек, причудливо извивающийся между торчащими вверх сосульками сталагмитов, внезапно превратился в бушующую реку, неизвестно откуда взявшиеся крысы подняли отчаянный писк, а с потолка словно бомбы посыпались сталактиты. Даже сейчас, по прошествии многих лет, Феодосия могла поклясться, что катастрофа произошла как бы сама собой, без влияния каких-либо внешних факторов. По крайней мере не ощущалось ни подземных толчков, ни взрывов на поверхности.
Экскурсанты, подгоняемые гидами, дружно устремились к выходу, но хлипкие мостки, построенные без учета чрезвычайной ситуации (ну какие чрезвычайные ситуации могут возникнуть в изученной вдоль и поперек пещере?), не выдержали нагрузки. Десятки людей с головой окунулись в воду. Для большинства из них это купание стало последним. У туберкулезников не хватало сил, чтобы бороться с разбушевавшейся стихией, а солдаты, призванные на службу из среднеазиатских пустынь и районов Крайнего Севера, просто не умели плавать.