Холодно

Войцеховская Галина Анатольевна

Я-то Голубенке автомат отдал, уж очень он был тяжелый, хоча и пустой, без рожка...
– Голубенко-то первый и побежал, с автоматом, как вроде в войнушку играл... А машина одним боком в кювет, и как-то косо стала, и дверцы, что ближе к дороге, высоко, не достать... Так он машину-то обежал, и с той стороны, с поля, дверцу открыл, а тут как треснет, сухой такой громкий щелчок. А машина как взвоет, как газанет, я чуть от нее увернулся, чуть не задавил он меня... А я сразу ничего и не понял, и Голубенко не вскрикнул даже... я и не понял ничего...
– у Капустина по лицу потекли слезы, но он их не заметил, и не вытирал - а я Голубенку зову, зову... а потом и наступил на него, заорал... а он уже мертвый был, я сразу понял... а потом и мужики прибежали. Сначала думали, что,

мажет, еще живой Голубенка. Мы его домой занесли, там недалеко же, огородами занесли, в избе положили, ага... А в избе смотрим - точно мертвый, пуля под глаз вошла, и глаз вылез. Так Дырин в обморок хлопнулся и этажерку свалил, грохоту такого наделал... А Конь сразу ушел, понес автоматы, а мы вернулись на дачу - не у Голубенки же в хате было сидеть. А тут дед тот приперся, мы ему похмелиться налили, Конь скоро пришел... а когда деда спровадили, Конь сказал, что денег он за это дело стрясет немеряно - такого уговора не было, чтобы по людям стреляли, и за Голубенка много заплатят, и чтобы мы, как рыбы об лед, чтобы молчали... Это все Конь виноват, а я - то чо, я ничо... я вообще...

– А портфель?

– Портфель?
– у Капустина меж бровей залегла тонкая складочка, признак мысли - А за портфель мы тогда и не вспомнили.

– А потом?

– А чо потом?

– А потом вы вспомнили про портфель?

– А-а-а... нет, не вспомнили...

– А пистолет?

– Какой пистолет - вытаращился Капустин - пистолета там никакого не было, только два автомата... один с рожком, у Коня... а пистолета не было, ты меня на понт не бери, и лишнего не клепай..

– Разговорчики!
– рявкнул Дубинин - и Капуста снова шмыгнул под одеяло. Но - как ни крути - видно было, что про пистолет он-таки ничегошеньки не знал...

Дубинин шел на работу, привычно окидывая строгим взором вверенную ему территорию, но мысли его сейчас были далеко от текущих мелких дел, и даже компания пьянтосов, усевшихся распить на поломанную лавочку в заросшем городском парке - даже они сегодня не вызвали немедленных воспитательно-организационных действий... Потому что - во-первых, он понял, что преступление это было местным, тутошним, а оттого еще более угрожающим... А во-вторых - откуда еще черт нанес два автомата?

Оленька юркнула в дверь, торопливо закрыла за собой замки, перевела дух. Дико было входить в собственную квартиру с такими предосторожностями, но Влад относился очень серьезно ко всему этому делу, и Оленька поневоле прониклась его опасениями. Ночь с воскресенья на понедельник она провела у Дубининых, где ей, конечно, были очень рады, но выспаться в одной комнате с сорванцами двух и четырех лет совсем не удалось. Пару дней пожила у подруги в Москве, но не век же ей болтаться по подругам... Понадеявшись на русский "авось", Оленька решила вернуться домой. Через к обеду на балконе сушилось свежепостиранное белье, квартира сияла чистотой, а Оленька, в просторном махровом халате, с накрученным на голову полотенцем, весело распевала на кухне, переворачивая аппетитно шкворчащие котлеты. И подпрыгнула чуть не до потолка, когда дверной звонок залился непрерывной, заполошной трелью:

– Кто там?
– пискнула Оленька, подкравшись к двери, и боясь взглянуть в дверной глазок.

– Это я, Димка Коньков.
– звонко откликнулись за дверью.

Оленька повозилась с замками, впустила мальчишку:

– Разувайся, входи... Котлет хочешь?
– у пацана задергался нос от дразнящее-вкусного запаха, но просто сказать "хочу" он стеснялся, а отказаться не было сил. Растерянное щенячье выражение Оленьку позабавило, она со смехом подтолкнула гостя:

– Давай, давай, не жмись, а то все остынет...

Солидную порцию картофельного пюре и горку котлет Димка умял в пять минут, подливу с тарелки старательно подчистил хлебушком. Оленька сразу вспомнила, как Клавдия Ивановна жалела пару лет назад Конькова: "такой способный мальчишка, а совсем не учится, потому что некому за ним присмотреть - мать пьет, брат сидит в тюрьме". Разница в возрасте между братьями была большая. Придя из тюрьмы,

Витька мальчишку одевал, кормил, за учебу спрашивал строго, и даже пару раз ходил на родительские собрания. Это Оленька слышала от Людки Мартемьяновой, дочка которой училась в одном классе с Коньковым-младшим... А теперь смотреть за Димкой будет совсем некому, потому что мать, кажется, спилась окончательно...

Промерзший и голодный пацан согрелся, наелся, и начал клевать носом уже за чаем. Оленька предложила:

– Иди, приляг на диван, а то уснешь на ходу.

Мальчишка упрямо мотнул головой:

– У меня дело есть.

– Ко мне?
– удивилась Оленька.

– Не-а... к Дубинину!

– К Дубинину? Ну, так и шел бы к Дубинину...

– Ты прикалываешься, что-ли? Кто-ж меня пустит к Дубинину? У него кабинет, и возле кабинета мент сидит вместо секретарши, прикинь! А у меня в этом году два привода...

– А от меня-то что ты хочешь?

– Ну, ты с ним дружишь, он к тебе в гости захаживает, я сам видал...

– И что?

– Ты меня к нему отведи. Он не заругается, если с тобой...

– Он и так не заругается, если дело стоящее. А если ерунда какая-нибудь - он и мне заодно с тобой всыплет, с него станется!

– Дело... Дело такое - я слышал, как Тарасовна говорила... ну, тетка такая, возле магазина водкой из-под полы торгует... мужики у нее берут, и говорят: "вот, продаете, людей насмерть потравили"... и чтоб она цену, значит, немного уступила. А Тарасовна давай орать: "ты покажи, кто моей водкой когда отравился? А с химзавода пузыри тянут, так не диво, что потравились На химзаводе, кроме отравы, ничего отродясь не бывало, а теперь, вишь-ли, оттуда водка!". Вот, я думаю, если бы проверить... химзавод...
– Димка судорожно сглотнул, и Оленька подалась к нему, чтобы утешить, обнять... хотя какое уж тут утешение... А Димка справился, выпрямил острые плечики, и потопал в зал - может быть, для того, чтоб просто поскорее повернуться к ней спиной...

Звонок снова дзынькнул, и Оленька, забыв испугаться, открыла дверь...

Дверь в приемную распахнулась, гулко бахнув о стену. Молнией пролетев мимо секретаря - тот и головы не успел повернуть - Димка ворвался в кабинет к Дубинину, выпалил прямо с порога:

– Там убийца пришел! Бандит пришел, я его видел в тот день! Он Витьку искал, а они потравились... А он меня увидел, и "где Витька", говорит! А я ему в глаз дал! А он за мною теперь пришел, прямо к ней!... А-а... а я через балкон убежал! Через балкон, по решетке спустился, и сюда...бегом... Ну чего ты сидишь? Быстрее!!! А то он и ее убьет, она же теперь его тоже видела!... Он и ее убьет!..

Оленька влипла в угол, судорожно стиснув кулачками ворот халата, втянув голову в плечи. Хлопала глазами под распутавшимся полотенцем. В прихожую осторожно сунулась длинноносая и любопытная Димкина мордашка. Он осмотрел расквашенную дверь, поцокал языком... Обошел мешанину крови и грязи посреди прихожей, перешагнул осколки разбитой вазы, обломки журнального столика... добрался до Оленьки, подергал за рукав:

– Как они, а?... Ты видела, да? Как они его!

В Оленькиных ушах еще стояли грохот выбиваемой двери, топот сапог, крики милиционеров, удары дубинок, вопль Рыжова - он заорал, когда за спину завернули простреленную руку. И взгляд его стоял перед глазами - растерянный, отчаянный, злой... И гримаса боли на залитом кровью лице...

Коньков снова подергал ее за рукав, потряс за плечи:

– Эй!.. Эй, ты что? Совсем очумела с перепугу?...Возись с этими бабами...
– он отлепил Оленьку от угла, обнял за плечи. Потянул в зал, поддерживая и подталкивая, усадил на диван. Приволок с кухни стакан воды:

– На, попей... что ж ты так переполохалась... Эй, очнись!
– он снова потряс Оленьку, расплескивая воду - Эй, это я, Димка Коньков, узнаешь?
– Оленька, наконец, кое-как сфокусировалась на его перепуганной конопатой физиономии, задышала чаще, чаще... Уронила стакан, всхлипнула... Они сидели на диване, и, обнявшись, ревели на пару - Оленька и Димка Коньков...