Исток

Московкина Анна

— С какого старосты?

Мужчина скрестил руки на груди и засверлил меня взглядом. Я упрямо молчала.

— Ну?

— Восемь, — нагло соврала я.

— Мне бы он за эту тварь заплатил двадцать — двадцать пять, тебе предложил в два раза меньше, ты поторговалась, так что корон двенадцать он тебе отжалел.

— Двенадцать. Ты ситуацию знаешь?

— Знаю, пока ты старосту мурыжила, я поспрашивал.

— Что скажешь?

— А ничего не скажу. Хочешь ты ночами в засаде сидеть — сиди, будет у тебя внеплановый зачет. Сдашь, в смысле убьешь, гонорар

твой. Провалишь — мой.

— Это нечестно! — возмутилась я. — Ты же сам говорил, что у тебя эти пожары поперек горла стоят, а тут нежить самая настоящая! Что же ты ворчишь как старый дед? Совершенно нечестно!

— Честно, потому что, если ты ее проворонишь, убивать придется мне.

Колдун присел на колченогий стул, стащил рубашку, повесил ее на спинку стула. В комнате стояла невыносимая духота. Распахнутое окно не помогало, на улице жарило еще сильнее. Казалось, что к вечеру стало только горячее. Земля была как натопленная печка, отдающая тепло, несмотря на потухшее пламя.

— Тогда давай обсудим, кто это может быть.

— Всю жизнь со мной таскаться собираешься? — ужаснулся колдун. — И всегда будешь спрашивать, кто сидит в тех кустах?

— Но сейчас мы вдвоем.

— Это сейчас, а завтра мне полено на голову упадет, что будешь делать?

— На дрова запасу, все одно расколется. — Я присмотрелась к голове Майорина, демонстративно считая на пальцах, сколько получится дров.

— Задаток он тебе дал?

— Три короны. — Я сняла башмачки и забралась с ногами на кровать, придирчиво изучая собственные ступни.

— Давай тогда так, раз ты жадничаешь. Угадаешь, кто это, сейчас — задаток твой в любом случае, убьешь — все твое. А наоборот, тогда извини.

Я подумала и скрепя сердце согласилась: деньги хоть и были, но были у Майорина, и каждый раз просить у него я стеснялась. Ну, неудобно мне — взрослой девице — ноющим голоском клянчить серебрушку на каждую мелочь. Просить на карманные расходы я не просила, довольствовалась приработком: обычно продавала снадобья и зелья. Колдун оплачивал еду и проживание, сообщая мне, что моя работа — это учиться и поглощать знания. Но на заверения колдуна понравившееся платье не купишь и прохудившиеся сапоги не починишь. Так что я продолжала потихоньку подрабатывать, искренне надеясь, что Майорин действительно ничего не замечает.

— Сиди тогда, размышляй, а стемнеет — приходи, пойдем в засаду. — Мужчина притворил за собой дверь. Со мной в комнате осталась только жирная черная муха, с жужжанием наворачивающая круги под потолком.

В Вирице у Майорина в доме на высоких полках стояли книги. Разные: одни совсем новые, отпечатанные на специальных станках, другие старинные — рукописные, сшитые из толстого пергамента, оправленные в темную телячью кожу. Некоторые я брала тайком, некоторые наставлял читать сам колдун, указывая главы, которые ни в коем случае нельзя обойти.

Та была написана на бараалле — древнем языке колдунов, почти позабытом в наши времена. Он стал своеобразным знаком для магов — языком науки, знания. Я читала ее с трудом, кое-где Майорин подшил листы с

переводами и комментариями, хотя разобрать почерк колдуна порой было сложнее, чем древний язык. Ее Майорин попросил не только прочесть от корки до корки, но и вызубрить наизусть. Я несколько месяцев переписывала эту книгу, попутно переводя на велманский. Неизвестный летописец педантично собрал воедино все виды существ с магическим геном.

На последних страницах почерк был другой, очень знакомый. Майорин год за годом скрупулезно добавлял новые записи.

Первые страницы писатель отвел колдунам. Дальше шли все магические существа, нареченные простым народом нечистью и нежитью.

Я мысленно открыла книгу там, где Майорин вклеил повидовое перечисление всех известных ему тварей, и начала вспоминать, по очереди отметая неподходящих.

«На мосту у нас дрянь какая-то поселилась, днем и носа не кажет, а ночью вылазит и на людей кидается». —Тварь выбрала определенное место, она поселиласьв Выбеленках. А значит, построила логово, может, даже гнездо…

«Да и не думаю, чтоб они мертвяков после убиения грызли». —Грызет, но не ест целиком, не утаскивает тело в логово, не ждет мертвецкого душка. Хищник, но больше лакомится,нежели ест.

«Это ж получается, она по шесть дней голодает, а на седьмой на охоту идет». — Почему она нападает периодически? Или тут дело в потребности? Но отчего не забрать тело целиком… Если только…

«Да ничего там нет, днем, правда, — ночью боязно». —Верно! Она приходит на мост раз в седмицу. Приходит, чтобы…

Кое-что все же меня смущало, но бывают исключения из правил, бывает и так, что зверь ведет себя иначе. Например, если он вынужден прятаться или прятать кого-то. Раненого товарища, потомство.

Я заколотила в соседнюю дверь и, не дожидаясь ответа, толкнула створку.

— Вьерд!

— Уверена? — Майорин оторвался от мятого письма.

— Почти.

— Так почти или уверена? — будто смутившись, он скомкал бумагу и поискал взглядом куда деть. Потом сам себе усмехнулся, бросил на пол, схватил рубашку и вылетел в коридор, кинув вдогонку:

— Пошли, проверим.

Я подобрала комок и хотела развернуть. Внезапно меня обжег стыд. Не мое это дело.

Я хотела выкинуть письмо, но вместо этого сунула в карман куртки, которую держала в руке. Потом выброшу…

Сторож закутался в шерстяной плащ и подремывал все там же. Мы его разбудили, и он выдал нам бирки.

И все-таки с темнотой стало легче. Жарило теперь только снизу, от земли. Из пожухлой травы звучно ворчали ночные кузнечики, наполняя воздух сладким стрекотом. Странное ощущение, когда звук смешивается с запахом и кажется чем-то неразделимым. Я резко наклонилась и накрыла рукой стрекочущий пучок травы, из-под пальцев выскользнуло несколько мелких ночных музыкантов.