Кимоно
Шрифт:
— Иррашай, иррашай! — пищит она. — Идите, идите пожалуйста, отдохните немного!
Но каскад под Шобу-га-Хама — только один из тысячи маленьких водопадов в этой гористой стране. Поэтому его почтили просто непрочной скамьей под проломленной крышей и канатом, привязанным к стволу высокого дерева посреди потока, чтобы указать, что эта местность — жилище духов, и предостеречь проходящих, чтобы они не нанесли неумышленно оскорбление Ундине.
Джеффри и Яэ балансировали на скамье, глядя на несущуюся пену и гладкие блестящие камни. Англичанин собрал свои мысли и приступил к делу.
— Мисс Смит, — начал он наконец, — вы думаете быть
— Так он говорит, большой капитан, — отвечала маленькая полукровная девушка, странно скривив губы.
— Если вы не будете счастливы, Реджи не будет тоже; а если никто из вас не будет счастливым, то вы пожалеете, что поженились.
— Но мы еще не женаты, — сказала девушка, — мы только помолвлены.
— Но ведь вы же поженитесь когда-нибудь, я предполагаю?
— В этом году, в будущем году, когда-нибудь, никогда! — смеялась Яэ. — Это так удобно — быть помолвленной и такая прекрасная защита. Если бы я не была помолвлена, все старые кошки, как леди Цинтия и другие, говорили бы, что я флиртую. Но теперь я помолвлена, и мой жених налицо, чтобы защищать меня. Поэтому они не смеют ничего сказать, а если говорят, это доходит до него, и он сердится. Вот я и могу делать все, что хочу, потому что помолвлена.
Это было для Джеффри откровением совсем новой морали, и ему пришлось отказаться от текста проповеди, заготовленного им. Она была такой же развращенной, как сам Реджи; но в противоположность ему не сознавала своей развращенности.
— Значит, выйдя замуж, вы будете флиртовать? — спросил ее собеседник.
— Я думаю, — сказала Яэ серьезно. — Кроме того, Реджи нужно только одевать меня да писать обо мне музыку. Если бы я была всегда одинаковой, как скучные английские жены, он создал бы не много музыкальных мотивов. Реджи очень похож сам на девушку.
— Реджи слишком хорош для вас, — сказал англичанин грубо.
— Я так не думаю, — отвечала Яэ. — Не я хочу Реджи, а Реджи нуждается во мне.
— Чего же вы тогда хотите?
— Я хотела бы крупного, большого мужчину с руками и ногами, как у борца. Человека, который охотится на львов. Он поднимал бы меня, как вы сделали это в Камакуре, большой капитан, и подбрасывал на воздух и ловил опять. И я хотела бы взять его у женщины, которую бы он любил, так чтобы он ненавидел меня и бил бы меня за это. И когда он увидел бы на моей спине следы хлыста и кровь, он любил бы меня опять так сильно, что делался бы слабым и послушным, как ребенок. Тогда я заботилась бы о нем и кормила его, и мы вместе пили бы вино. И мы ездили бы на долгие прогулки вместе, верхом, при лунном свете, несясь по песку на краю моря!
Джеффри смотрел на нее с тревогой. Не сошла ли она с ума? Девушка вскочила и положила свои маленькие руки на его плечи.
— Ну, большой капитан, — вскричала она, — не пугайтесь! Это только один из мотивов для рояля Реджи. До него я никогда не слышала таких песен. Он играет их и объясняет мне, что значит каждая нота; и потом играет все снова, и я могу видеть всю историю. Вот почему я и люблю его — иногда!
— Так, значит, вы любите его? — Джеффри трогательно добивался чего-нибудь, что он мог бы понять и схватить у этой ускользающей, неуловимой девушки.
— Я люблю его, — сказала Яэ, танцуя на краю обрыва, — и люблю вас, и люблю всякого мужчину, достойного любви.
Они вернулись к озеру в молчании. Проповедь Джеффри не состоялась. Эта девушка была совершенно вне круга его кодекса хорошего
Ветер дул прямо к берегу. В бухте Шобу-га-Хама было очень мелко. Как ни старался Джеффри, он не мог направить яхту в открытые воды озера.
— Мы на мели, — сказал Джеффри.
Под конец он должен был сойти в воду и брести в ней босыми ногами, таща лодку за собой, пока Яэ не сказала, что ватерлиния понизилась и лодка слушается руля.
Джеффри влез в лодку весь мокрый. Он отряхивался, как большая собака после купания.
— Реджи никогда не сделал бы это, — сказала Яэ со страстным восхищением, — он боялся бы простудиться.
Наконец они приехали к ступеням дачи. Оба были голодны.
— Я сейчас позабочусь о завтраке, большой капитан, — сказала Яэ, — Реджи не вернется.
— Почему вы знаете?
— Потому что я заметила, как Гвендолен Кэрнс прислушивалась вчера вечером, когда он говорил со мной через большую трубу. Она рассказала леди Цинтии, а это значит, что на следующий день у Реджи будет целая груда дел, чтобы он не мог проводить время со мной. Вы видите! О, как я ненавижу женщин!
После ланча все в Чузендзи отправляются спать. Пробуждаются около четырех часов, и тогда белые паруса, скользя, как лебеди, выплывают из зеленых бухт. Одни ищут встреч, другие избегают их. Одни плывут рядом вдоль озера по направлению ветра. Одни кокетничают друг с другом, подобно мотылькам, или же прячутся в одну из закрытых бухт, составляющих главную прелесть озера, там распаковываются корзины, появляются бутерброды и печенье, собирают сухие ветки для костра, и через час, а то и больше беспокойной суеты котелок наконец закипает.
Из всех японских мест для праздничных прогулок, говорит Реджи Форсит, Чузендзи самое аристократичное и самое приятное: это единственное место во всей Японии, где иностранцев действительно любят и уважают. Они здесь щедро тратят деньги, не сорят и не ссорятся. Тип охотника за женщинами, тянущего виски, навлекший на нас такую немилость в открытых портах, здесь неизвестен. Здесь горцы-туземцы — грубые и необразованные дикари, но они честны и прямодушны. Мы легко входим с ними в соглашение, как и с нашими крестьянами. На деревенской улице Чузендзи я видел, как молодой английский офицер посвящал в тайны крикета сыновей лодочников и плотовщиков.
В Чузендзи не бывает японских посетителей за исключением пилигримов, которые собираются к озеру во время сезона, чтобы подняться на святую гору Нантаи. Это туземцы, деревенские жители Японии, кому посчастливилось вытащить жребий в их местном клубе паломничества. Их можно сразу узнать по грязным белым платьям, похожим на саваны, — мужчины и женщины одеты одинаково — по соломенным грибовидным шляпам, по полосам соломенной плетенки, надетым на плечи, и по длинным деревянным палкам, которые они несут, чтобы на них поставили печать горного святилища, когда они достигнут вершины. Эти богомольцы свободно размещаются у храма на берегу озера в длинных бараках, похожих на загоны для скота.