Кимоно
Шрифт:
Бесконечные вереницы вьючных лошадей, нагруженных мешками риса и другой провизией, грубые бесполые девушки, ведущие их, и женщины, которые ходили за дровами, и спускаются с горы с громадными вязанками на согнутых плечах, составляют задний план ландшафта Чузендзи.
Джеффри спал наверху в своей спальне. Яэ спала внизу на софе. Он ожидал, что она вернется в отель после ланча, но ее поза говорила: «J’y suis, j’y reste» [34] .
Он проснулся, пораженный тем, что девушка стояла у его постели. Затем он понял,
34
«Я остаюсь там, где я есть» (франц.).
— Проснитесь, большой капитан, — говорила она. — Уже четыре часа, и приплыл ковчег.
— Какой ковчег? — зевнул он.
— Ну, бот посольства.
С несомненным коварством Яэ поджидала прибытия леди Цинтии. Но важная леди уделила ей не больше внимания, чем какой-нибудь вещи из меблировки дома. Зато Джеффри она приветствовала очень сердечно.
— Пойдем пройдемся, — сказала она ему в своей отрывистой манере.
Когда они повернули на улицу деревни, она объявила:
— Я думаю, вы знаете, что самое худшее произошло.
— Относительно Реджи?
— Да, он действительно помолвлен и женится на этой твари. Говорил он вам?
— Как величайшую тайну.
— Ну, он забыл внушить скрытность своей молодой леди. Она рассказывает всем и каждому.
— Нельзя ли его отозвать в Лондон?
— Старик говорит, что это значит толкнуть его с обрыва в пропасть. Он болтает о том, что выйдет в отставку.
— Можно ли вообще что-нибудь сделать?
— Ничего! Пусть женится на ней! Это испортит, конечно, его дипломатическую карьеру. Но ему скоро надоест, когда она примется дурачить его. Он разведется с ней и отдаст всю жизнь музыке, которой, конечно, она и принадлежит. Люди вроде Реджи Форсита, собственно, и вовсе не вправе жениться.
— Но вы уверены, что она хочет выйти за него замуж? — спросил Джеффри. И он передал ей свой разговор с Яэ этим утром.
— Это очень интересно и утешительно, — сказала ее превосходительство. — Так, значит, она пробует сейчас свою силу на вас.
— Этого не может быть! — вскричал Джеффри. — Как! Ведь она знает, что Реджи мой лучший друг и что я женат.
Судейские черты лица леди Цинтии осветились ее юридической улыбкой.
— Вы провели столько сезонов в Лондоне, капитан Баррингтон, и до сих пор еще так невинны.
Они проходили в молчании мимо террас храма по извилистой деревенской улице.
— Капитан Баррингтон, хотите сыграть роль настоящего героя, настоящего театрального героя, из тех, что восхищают галерку.
Джеффри был сбит с толку. Что это, разговор внезапно переходит к любительскому театру? Леди Цинтия ведь любительница крутых поворотов.
— Слыхали вы когда-нибудь о Мэдж Карлайль, — спросила она, — или это было еще задолго до вас?
— Я слышал о ней. Она была знаменитой лондонской кокоткой в дни, когда носили бакенбарды.
— В возрасте сорока трех лет Мэдж решила выйти замуж в третий уже или четвертый раз. Она нашла очаровательного молодого человека с большими
— Но что он подумал о своих друзьях? — спросил Джеффри. — Кажется, что такая шутка-выходка достаточно низка.
— На время он был очень опечален этим, — сказала леди Цинтия, — но потом понял, что они были герои, настоящие театральные герои.
— Похоже на дождь, — сказал Джеффри, испытывавший некоторое смущение.
Они повернули назад, разговаривая о лондонских знакомых. Первые капли начали падать, когда они проходили в калитку; и в дом они вошли при раскатах грома. Реджи был один.
— Я вижу, что моя судьба решена, — сказал он, поднимаясь, чтобы встретить их. — Сами небеса пылают в час смерти принцев.
Глава XIX
Яэ Смит
Схватил я вора,
Взглянул в лицо, и был он —
Мое дитя родное.
Для Реджи наступила целая неделя очень тяжелой работы. Посол вызывал его из дома под всевозможными предлогами — от политического убийства до производства целлулоида. Это было частью плана леди Цинтии. Она решилась как можно чаще оставлять вместе одних Яэ Смит и Джеффри Баррингтона и ожидать последствий, каковы бы они ни были.
Тогда Яэ, хотя у нее была собственная комната в отеле, стала почти обладательницей дачи Реджи. И завтракала, и обедала она там, и проводила там почти всегда время после полуденной сиесты. Проводила с Реджи и целые ночи, так что их отношения не могли быть больше секретом даже для очень заботившегося о скромности Джеффри.
Эта откровенность смущала его, потому что присутствие любовников и тень, отбрасываемая их интимностью, смущают даже самые чистые души. Но Джеффри чувствовал, что это не его дело и что пока Яэ и Реджи таковы, с его стороны было бы бесполезным лицемерием мешать их отношениям.
Между тем Асако написала ему, жалуясь на свое одиночество. Тогда утром, за завтраком, он объявил, что должен вернуться в Токио. Тень прошла по лицу Яэ.
— Нет еще, большой капитан, — потребовала она, — мне еще нужно проехать с вами на дальний конец озера, где водятся медведи.
— Ну хорошо, — согласился Джеффри, — только завтра, пораньше утром, потому что завтра же мне в самом деле надо ехать.
Он написал Асако длинное письмо, где много говорил об озере и Яэ Смит, и обещал вернуться через сутки.