Клеймо
Шрифт:
В комнате стоит телевизор, но я не включаю ни его, ни телефон. Это – утраченная часть меня, невидимая, а я-то даже не знала, как она важна. Я отреклась от нее и превратилась в ничто.
Пока что моя жизнь с Клеймом мало чем отличается от обычной. Я еще никуда не выходила, ничего не делала. Лежу в постели, и все же я не чувствую себя прежней. Дело не в шрамах и не в боли – я вся изменилась, до мозга костей. Чего судья Креван и добивался.
В дверь постучали, это мама. Я научилась узнавать родных с закрытыми глазами, они ведут себя по-разному. Отец очень осторожен, двигается
– Твой отец придумал, как привозить гостей. Он затонировал окна джипа, теперь он может встречать гостей на станции и везти их прямо в гараж, никто и не разглядит.
А из гаража прямой ход на кухню, так что людям не придется проходить через двор.
– Если ты хочешь с кем-нибудь повидаться…
– Арт, – только и могу выговорить я. Чуть ли не первое слово за все эти дни. В других обстоятельствах это показалось бы мне романтичным.
Мама смотрит вниз, на свои сцепленные руки, и на ее лице отчетливо проступает ужас. Не следовало спрашивать о нем. Почему он до сих пор сам не пришел? Я ждала. Прислушивалась. Каждый раз, когда раздавался звонок в дверь, я надеялась, что это он – но нет.
– Никто не знает, куда он подевался, – признается наконец мама. – После суда он зашел домой, сложил вещи и ушел.
– Наверняка Креван знает, где он, – бормочу я, язык все еще плохо повинуется мне, в горле пересохло, слова даются с трудом. Язык едва умещается во рту. Этот ожог будет заживать дольше других: пока еще сойдут волдыри и присохшие корки.
– Нет. С ума сходит, пытается его разыскать.
Я улыбаюсь. Хорошая новость.
Мама протягивает мне стакан воды с соломинкой.
– Люди стыдятся приходить ко мне? Поэтому они предпочтут пробираться через гараж?
– Нет. – Мама на секунду примолкла и продолжала: – Это для тебя. Чтобы ты могла уезжать и приезжать, а репортеры ничего не заметили.
– Я никуда не собираюсь.
– А в школу?
Я с изумлении уставилась на нее.
– Через две недели. Как поправишься. Вечно прятаться нельзя.
Как ни странно, про себя я так и надеялась: никогда не поправлюсь, никогда не придется выходить из дома.
– Да тебе и не позволят оставаться дома. Придется выйти к людям, Селестина.
Интересно, думаю я, как она применяет это правило к самой себе. У нее мешки под глазами, все это время она тоже не выходила, не ездила в любимую клинику на небольшую косметическую операцию, хотя ей, наверное, понадобится полностью переменить лицо после такой публичности. Как все это скажется на ее работе, не потеряла ли она часть заказчиков? Было бы наивно думать, что для нее все обойдется. По закону никто не должен подвергаться дискриминации из-за порочных родственников. Никто не несет ответственности за действия своих близких, и все же наниматель всегда найдет способ ущемить такого человека. Многим людям я испортила жизнь, вот и маме в том числе.
– К тебе приставили стражем Мэри Мэй. Она заходит
– Ангелина мне говорила, – перебиваю я, не желая вновь выслушивать подробности о режиме и вторжении в мою жизнь.
– Сверх этого у нее никаких прав нет. – Мама пытается смягчить мысль о ежевечерних проверках. – Тебе надо поесть, – говорит она, поглядывая на поднос с нетронутой едой. – Ты же ничего не ешь.
– Все равно вкуса не распробую.
– Доктор Смит говорит, что скоро вкусовые сосочки восстановятся.
– Вкус крови я чувствую, так что все в порядке. – Дурная шутка. И кстати, не факт, что я различаю вкус крови. Язык весь в волдырях и ранках, и мне просто кажется, будто к слюне примешивается кровь, когда я глотаю.
Маму передергивает.
– Может, оно и к лучшему, если у меня вовсе пропадет вкус, учитывая, чем мне предстоит питаться до конца жизни.
– Здоровая диета, – бодрится мама. – Вероятно, нам всем следовало бы на такую перейти, но, к сожалению, не разрешается: семья не вправе есть так, как ты.
– Будешь оправдывать все, что бы они ни сделали?
– Я лишь стараюсь увидеть и светлую сторону, Селестина.
– Какую еще светлую сторону, на хрен?
– Следи за языком, – говорит она, подтыкая мне подушки. Судя по голосу, ей совершенно все равно, выражайся я хоть последними словами.
– Кстати, а ругаться Заклейменным не запрещено?
– Насколько я понимаю, уж на это они имеют полное право, – парирует она, и мы улыбаемся друг другу.
– Наконец-то, – шепчет она, обводя пальцем овал моего лица. – Узнаю мою храбрую девочку.
Вблизи я лучше вижу ее лицо.
– Ты-то как, мама? Вид у тебя усталый, – ласково говорю я.
– Все в порядке. – Но ее маска дала трещину. – Записалась убрать мешки под глазами. – И мы обе смеемся. Впервые она вслух признала, что подправляет свою внешность.
– А где Джунипер?
– Сейчас ее дома нет. – Снова напряглась.
– Она как-то странно со мной обходится.
– Дорогая, она боится. Думает, что ты на нее сердишься.
Я вспоминаю, как Джунипер печально поглядывала на меня, как ласково переспрашивала, чем помочь, – а я в ответ рычала. Я бы предпочла вернуться к нашим прежним пикировкам. Пусть злится на меня – только бы не жалела. Но когда я думаю о том, что в автобусе она не пришла мне на помощь и в суд не явилась поддержать, я не чувствую ничего, кроме гнева, тут мама угадала. Неправильно с моей стороны, и все же что-то во мне так и полыхает.