Клювы
Шрифт:
— Будь здоров.
Он никак не ожидал услышать этот голос под колючими чужими звездами.
Маринка прислонилась к надгробию и ковыряла ногтем вросшие в камень ракушки.
— Как ты сюда попала?
«Не разговаривай с ними, Корь», — шепнул внутренний голос.
— Я искала тебя.
«Не разговаривай!»
— Зачем?
Маринка улыбнулась — очаровательная, как прежде. Забытое чувство колыхнулось в груди. Будто мышка пробежала по сердцу.
— Потому, что мы созданы друг для
— Это было давно.
— Неправда. Мы ошиблись. Но любую ошибку можно исправить. Кто она тебе? — Маринка с презрением взглянула на оледеневшую Оксану. — Ты ничего о ней не знаешь. У вас нет общих интересов. Вас объединило горе, вы расстанетесь, как только наступит рассвет. Ты любишь меня — до сих пор.
— Нет, — сказал он. — Не люблю.
Маринка издала полный ненависти стон. Из дыры в камне таращился выпученный глаз.
Корней боком вошел в пробоину, обернулся — вместо Маринки у камня отиралась Бабушка Догма.
— Мое, мое, мое! — каркала она в спину.
Лабиринт не заканчивался. В четвертом кольце пожилой японец чертил мелом формулы на плите. В седьмом сидел человек, чье лицо маскировала фотография смеющейся Оксаны. В череп бедняги был вкручен толстый шуруп, он и удерживал снимок. Человек был бос. По обрубку ступни Корней угадал бывшего сожителя Оксаны.
— Я в домике, — бормотал парень, — отдай ее мне, в мой домик…
Бетон устилали пепел и тлен.
— Прибери здесь, — сказал Корней с жестокостью, которой от себя не ожидал.
Парень кинулся вычищать пол.
Десять или двадцать минут Корней двигался по пустым коридорам. Но тень то и дело появлялась в бойницах. Плиты вздымались ввысь обелисками. За углом караулил Вик.
Он застыл изваянием: скелет, еще худее, чем при жизни.
Проход здесь был таким узким, что пришлось буквально обтереться о голый татуированный торс. Вик не шевелился. Но черепа на ключицах щелкали челюстями, а когда Корней преодолел затор, Вик внезапно вцепился в его воротник и закаркал:
— Ада нет! Ада нет для меня! Нет!
Корней выпутался из ломких, как ветки, пальцев.
Биение пульса отдавалось в ушах.
Лабиринт предложил десяток вариантов. Корней пошел прямо.
Отчим — первый, самый гадкий из трех — перебирал бусины четок.
— Зачем ты тягаешь за собой эту прошмандовку? Ты в курсе, чем платят бабы нам, мужчинам? Черной неблагодарностью, сынок. Убедись сам.
Корней опустил взор. Оксана открыла глаза и смотрела на него снизу остекленевшими зрачками. В ее руке был нож, лезвие исчезало под ребрами Корнея.
— Маленькая шлюха… — процедил отчим.
«Ложь, — подумал Корней. — Весь лабиринт — это ложь».
Он наклонился и поцеловал Оксану в переносицу. Отчим, нож и рана под ребрами испарились.
Теперь плиты уже не смыкались, между ними были сквозные проходы. Многие камни упали и раскололись. Ветер приносил тепло, Корней зашагал по обломкам. Он видел, как оттаивает кожа Оксаны, как на белых щеках образуются островки, не тронутые инеем. Розовеют губы…
— Сын.
Корней замер.
На рухнувшей плите сидела его мама. Она пила коньяк из горлышка. Вместо звезд на этикетке сияли луны.
— Здравствуй, сынок.
Лицо мамы было серым от пепла. Улыбка — печальной.
— Ты… — это ты?
— Не думаю, — ответила она.
— Ты не остановишь меня.
Корней понял, что именно придает ему решительности в этом страшном лабиринте: его ноша. Пока он спасал Оксану, Оксана спасла его.
— Я не собираюсь тебя останавливать, — сказала мама. — Я хочу, чтобы ты остановил Песочного человека.
Он замешкался в проходе. Коридор обрывался сплошной стеной света.
— Ты знаешь как?
— Нет, но я знаю где.
Призрак перевернул бутылку вверх донышком. Коньяк полился на землю. Он размывал грязь, под слоем дерна обнажился холст. Картина Филипа. Красное на красном.
— Здесь — гнездо Песочного человека. Он прячется от тебя.
— Почему?
— Он тебя боится. Он умирает от страха.
— Что же во мне такого особенного?
— Все. Когда я была беременной, мне чудилось, что во мне сгусток света, а не ребенок. Ночами мой живот сиял, будто я носила солнце. Только этого никто больше не видел. Иногда ты жег мое нутро, но чаще — дарил успокаивающее тепло.
— Ты не рассказывала.
Корней ощутил сухость во рту и влагу на ресницах.
— Ты никогда не плакал, — продолжала мама. — Хотела бы я, чтобы ты ревел, как нормальные дети. Ты лежал в колыбели и, если я забывала задернуть шторы, смотрел на солнце. Я боялась, что ты повредишь сетчатку. И я… я боялась тебя. Собственного сына. Потому что ты менял лица. Врач говорил, у меня послеродовая депрессия. Но я же видела своими глазами — по ночам ты становился другими людьми. Молодыми и старыми, мужчинами и женщинами.
Слеза капнула на лоб Оксаны и потекла, освобождая от инея нос и щеку.
— Поэтому… ты приводила мужчин?
— Да, — просто сказала мама, — чтобы не оставаться с тобой наедине. Чтобы сбежать от тебя, чтобы жить обыкновенной жизнью.
— Мне так жаль.
— Прости меня.
— Я прощаю тебя.
— Прости.
— Я прощаю.
— Прости.
— Я…
Бутылка покатилась по камням, расплескивая коньяк. Камень опустел.
— Как тепло… — прошептала Оксана.
— Сейчас будет еще теплее, — сквозь слезы ответил он. И вышел из лабиринта.