Когда выходит отшельник
Шрифт:
– Правда, – согласился Адамберг, по обыкновению защищая парня, что приводило всех в недоумение.
Адамберг поднял карандаш. Он нарисовал фигуру своего друга Гуннлаугура, наблюдающего за рыбными торгами в порту. И чаек, целую тучу чаек.
– За и против, – вновь заговорил он. – За одного или за другого?
– Что касается адвоката, – сказал Мордан, – то у него алиби – игровой зал. Правда, оно ничего не стоит, потому что в толпе шумных азартных игроков, прикованных глазами к экранам, вряд ли кто-то заметил бы его пятнадцатиминутное отсутствие. К тому же у него будь здоров какой счет в банке.
– Четыре миллиона двести тысяч евро! – вздохнул робкий бригадир Ламар, впервые подав голос. – Это же сколько лет нам нужно проработать?
– Даже не пытайтесь считать, Ламар, только напрасно потратите время, – посоветовал Адамберг и поднял руку, призывая к спокойствию. – Продолжайте, Мордан.
– Но у нас нет против него никаких убедительных доказательств. Насим Бузид в более шатком положении, тут реальные улики. В машине мы нашли на коврике перед пассажирским сиденьем три волокна белой собачьей шерсти, а на педали тормоза – прилипшую красную нитку. Анализ показал, что это шерсть собаки Бузида, а нитка – из его ковра-килима, лежащего в столовой. Второй ключ от машины он мог взять из дома своей любовницы. Все ключи у них висят в прихожей.
– А зачем он взял собаку, когда отправился убивать любовницу? – поинтересовалась Фруасси.
– У Бузида жена. Самое лучшее – сказать ей, что он пошел выгулять собаку.
– А если собаку уже выгуливали? – спросил Ноэль.
– Нет, это как раз самое время для прогулки с собакой, – заявил Мордан. – Бузид вполне допускает, что выходил именно тогда, но клянется, что никогда не был любовником Лоры Карвен. Более того, он уверяет, что не знал эту женщину. Может, видел пару раз на улице. Если он не врет, то адвокат Карвен старательно выбирал его на роль козла отпущения. Добыл собачьи волоски, нитку с ковра, тем более что дверь у Бузида можно открыть ногтем. Две улики – по-вашему, это не перебор?
– Да, хватило бы и одной, – согласился Адамберг.
– Это свойственно людям, кичащимся своим интеллектом, – заметил Данглар. – Их ослепляет самодовольство, они низко ставят других и либо перегибают палку, либо что-то упускают. У них датчик неисправен, хотя они считают иначе.
– И еще, – вступил Жюстен, подняв руку, – Бузид говорит, что всегда сажает собаку в переноску, когда берет ее с собой в машину. И действительно, в его собственном автомобиле мы не нашли ни одного собачьего волоска. И ни одной нитки от ковра.
– Они одного роста? – спросил Адамберг, перевернув листок с портретом Гуннлаугура.
– Бузид пониже.
– Значит, должен был отрегулировать под себя сиденье и зеркало заднего вида. В каком положении они находились?
– Для высокого роста. Или Бузид, вернув машину на месте, решил сделать все как было, или так все оставил сам адвокат. Опять мы в тупике.
– А отпечатки в машине? На руле и ручке переключения передач, на дверцах?
– В самолете удалось поспать? – с улыбкой осведомился Вейренк.
– Очень может быть, Вейренк. По-моему, здесь воняет.
– Точно, воняет. Один тупик, потом другой.
– Да нет, говорю же, реально воняет – здесь, в этой комнате. Вы что, не чувствуете?
Все одновременно
– Действительно, как будто пахнет морем, – согласился Меркаде.
– Пахнет, как в старом порту, – уточнил Адамберг.
– По-моему, ничем не пахнет, – заявил Вуазне. – Давайте займемся этим позже.
– Так о чем мы говорили?
– Об отпечатках, – напомнил Мордан, сидевший у дальнего конца стола возле Данглара и не чувствовавший никакого запаха.
– Да, правильно. Продолжайте, майор.
– Значит, отпечатки, – снова заговорил Мордан, быстро дергая шеей и пробегая круглыми, как у цапли, глазами, по страничкам записей. – Они применимы и к одной, и к другой версии, потому что все стерты. Либо Бузидом, либо адвокатом, чтобы утопить Бузида. На подголовнике ни единого волоска.
– Как-то все непросто, – пробормотал Меркаде, которому Эсталер принес сразу две чашки крепкого кофе.
– Вот потому мы и решили вызвать вас немного пораньше, – сказал Данглар.
Значит, это был он, заключил Адамберг. Это он заставил его срочно вернуться, вырвав из нежных объятий моря. Комиссар, чуть прищурившись, внимательно посмотрел на своего самого давнего заместителя. Ни малейшего сомнения: Данглар за него боялся.
– Можно взглянуть на них обоих? – попросил он.
– Вы видели их фото, – сказала Фруасси, поворачивая к нему экран компьютера.
– Хочу видеть их в движении, во время допросов.
– На каком этапе допроса?
– Все равно. Лучше даже без звука. Мне нужно только рассмотреть их выражение лица.
Данглар напрягся. Он терпеть не мог эту несносную привычку Адамберга судить по лицам, определяя добро и зло, и открыто упрекал в этом комиссара. Адамберг об этом помнил и почувствовал раздражение своего помощника.
– Извините, Данглар, – сказал он, улыбнувшись своей странной, “неправильной” улыбкой: от нее таяли самые несговорчивые свидетели, она порой обезоруживала даже серьезных противников. – У меня тоже есть цитата в свое оправдание. В Рейкьявике я нашел одну книжку, забытую на стуле.
– Я слушаю.
– Секунду, наизусть я ее, конечно, не помню, – проговорил он, роясь в карманах. – Вот: “Образ жизни формирует душу, а душа формирует физиономию” [2] .
– Бальзак, – сердито проворчал Данглар.
– Совершенно верно. Вы ведь, майор, его любите. – Адамберг радостно улыбнулся и сложил листок.
– Из какой это книжки? – спросил Эсталер.
– Да наплевать из какой, бригадир! – рассердился Данглар.
– Из книжки про одного славного священника, бесхитростного малого, которого свели в могилу злые люди, – объяснил Адамберг, как всегда защищая Эсталера. – Кажется, дело было в Туре.
2
Перевод И. Грушецкой.