Конструкторы
Шрифт:
Так они и делали: каждое предложение по конструкции или компоновке обсуждали всей группой, спорили, резко критиковали друг друга, но работа двигалась. Закончили и защитили проект среднего танка, который был чисто гусеничным, однобашенным и при массе в двадцать две тонны имел непробиваемую броню — шестьдесят миллиметров, мощную пушку калибром семьдесят шесть миллиметров и скорость до пятидесяти пяти километров в час! Присутствовавший на защите полковник, представитель штаба округа, в своём выступлении сказал, что за такой танк Красная Армия сказала бы конструкторам большущее спасибо. Понравился танк Т-46-II и секретарю обкома. Молодые конструкторы были представлены к правительственным наградам. Впереди была доработка
…Назначение на Особый завод было действительно неожиданным. В ОКМО говорили о какой-то интриге со стороны «шефа», но вряд ли. Вопрос решался на слишком высоком уровне.
…Как бы там ни было, но, вспоминая в «Зянках» эти события, Михаил Ильич не имел оснований жалеть случившемся. Т-46-II не вышел в большую жизнь, но есть Т-34, который не уступит ему. Броня, правда, не шестьдесят, а сорок пять миллиметров, но благодаря удачной форме корпуса противоснарядная стойкость его не ниже. Пушка того же калибра, но длинноствольная, мощнее. А вот скорость совпала — до пятидесяти пяти километров в час. Можно сказать, что не без труда, но удалось осуществить то, что только ещё вызревало в танкостроении, казалось делом будущего. Но это не предел. Впереди такая конструкция, такая машина, что всем чертям тошно станет!
Так он думал и так говорил друзьям и товарищам по работе, жене Вере. Мечтал о дне, когда сможет вернуться на завод, прийти в своё КБ. Говорил, что худший из недугов — быть привязанным к своим недугам, что нет и не может быть большего счастья, чем всей душой отдаться работе.
14. Расставание
В конце июля ему стало хуже. Силы постепенно неумолимо убывали. Сначала он перестал ходить в глухой сосновый бор и подниматься на невысокий холм над Донцом, где раньше подолгу сидел, прислушиваясь к шуму сосен, к плеску полноводной реки. Теперь он облюбовал невдалеке от санатория поляну, на которой у корней старой сосны был большой муравейник. Любопытно было следить за хлопотливой жизнью большого муравьиного города. Среди обычной мелкоты приметно выделялись какие-то рыжеватые, очень энергичные особи, сновавшие деловито, словно хозяева. Может, и у муравьёв классовое общество? Будь они разумными, конечно, считали бы, что их куча — центр вселенной, а всё, что вокруг, — бескрайний и непостижимый космос. И если бы кто-то случайно наступил на их город сапогом, то уцелевшие муравьи в своих летописях суеверно написали бы о небывалой вселенской катастрофе и предания о ней переходили бы из поколения в поколение. Всё относительно в этом мире. Мельчайший атом по своему строению подобен Солнечной системе с протоном — Солнцем. А сама Солнечная система, быть может, — лишь электрон в ещё более гигантском атоме, о ядре которого мы даже не подозреваем. Вселенная бесконечна, хотя это и трудно себе представить. Так же трудно поверить, что когда-то на Земле не было жизни. И что она в конце концов исчезнет, ибо по законам термодинамики неизбежна тепловая смерть Вселенной… Смерть… Она так же естественна, как сама природа, в которой каждое мгновение что-то умирает и нарождается, но это легко понять, если речь идёт не о собственной смерти. Собственная — всегда чудовищна, и разум не в состоянии примириться с ней, пока сам не угаснет. Потому-то сознание покидает нас до остановки сердца…
От наблюдения за муравьиным городом тоже пришлось отказаться. Знойный сосновый воздух угнетал, вызывал испарину, трудно становилось дышать. В конце августа он уже не выходил за ограду санаторного парка. Сидел на лавочке в спасительной тени старых лип, с грустью думая о том, что остаётся надеяться на чудо, а чудес не бывает. Потом и в парк выходить уже не хватало сил. Проводил время на веранде в плетёном кресле, читал или наблюдал, как здесь же, за столиком, компания
На этой веранде под стук костяшек состоялся его последний разговор с Александром Метелиным. Метелин с тех пор как стал исполняющим обязанности главного конструктора, ещё более осунулся, потемнел лицом, выразительные глаза его горели лихорадочно и недобро. Приехал он под вечер, уставший и хмурый.
— Ну как дела, Саша? — мягко спросил Михаил Ильич.
— Хуже некуда. Отпраздновали выпуск первого серийного танка, отмитинговали, а серии и в помине нет. Постоянные отступления от чертежей, подгонки вручную, техпроцесс не налажен. Словом, бедлам. Воюем с производственниками, но без толку.
— Воевать не надо, это не противники, а друзья, единомышленники. Дело у нас общее. Где возможно, идите им навстречу, упрощайте конструкцию. Тут железный закон — чем сложнее деталь, тем хуже она будет изготовлена. И наоборот, простая деталь — отличное исполнение. Учитывайте пожелания технологов.
— Дать им волю, так от конструкции ничего не останется. Всё испохабят, сделают на соплях, тяп-ляп.
— Этого допускать нельзя. Но разумные компромиссы неизбежны. Нельзя рассчитывать на то, что танки будут делать только мастера экстракласса. Надо находить общий язык.
— Скорее возвращайтесь, Михаил Ильич. У вас это получится, вы для них — авторитет, а я не могу.
— Дело в том, Саша, — Михаил Ильич помолчал, словно собираясь с силами. — Дело в том… что на завод я… не вернусь. Да, самообманом заниматься нечего. — Голос его дрогнул. — Силы убывают… и это не остановить. Нечем остановить. Чудес не бывает.
Главное было сказано. Михаил Ильич справился волнением и заговорил своим обычным голосом.
— Я напишу наркому, чтобы тебя утвердили главным конструктором. Какой-нибудь варяг в данной ситуации только испортит дело, а на заводе другой подходящей кандидатуры нет.
Подавленно молчавший Метелин вдруг заговорил торопливо и горячо:
— Не могу и не хочу, Михаил Ильич. Я конструктор, силён у доски. Какой из меня руководитель? Пусть Овчаренко, он знаток производства, да и язык у него подвешен. А для меня эти выступления на собраниях, совещаниях, митингах — нож острый.
— Это недостаток, но терпимый. Скоро мы научимся меньше говорить, а больше делать. И ценить не слова, а дела.
— Не утвердят меня, Михаил Ильич. Ведь я даже не инженер, а техник. А у Овчаренко — диплом инженера.
— Дело не в дипломе. У тебя — талант, смелость, мысли, упорство в достижении цели. И, что очень важно сейчас, безусловная преданность делу. Вот почему я решил рекомендовать тебя. Ты, к сожалению, мало работал с людьми, надо научиться с ними ладить, избегать конфликтов.
— Быть добрым и милым с бездельником, тупицей или подлецом не могу.
— Этого и не требуется. Просто надо в каждом сотруднике видеть личность, постараться, чтобы он мог проявить лучшие свои качества. Не делать из него пассивного исполнителя, а предоставить самостоятельность, инициативу, тогда даже средний по способностям человек может дать многое. Надо, чтобы коллектив состоял не из безликих исполнителей, а из самостоятельных работников, каждый из которых — лучший специалист в своём деле. Над этим надо работать, это трудно, но только таким и может быть настоящий творческий коллектив.
— Для этого надо быть таким, как вы, — печально сказал Метелин. — Возвращайтесь, Михаил Ильич, без вас мы пропадём.
— Не пропадёте. И вот что ещё, Саша. Как только наладится дело с серией, сразу же приступайте к проекту новой машины. Как мы говорили — сохранить в основе Т-34, но двигатель расположить поперёк танка, за счёт этого уменьшить длину корпуса и при том же весе усилить лобовую броню, а возможно, и вооружение. Надо иметь задел на будущее. А теперь всё, Саша. Желаю тебе успеха.