Кремлевский фантомас
Шрифт:
Стала читать вслух: «Хорошая моя! Неизбежная моя!»… Порфирьев описывал ей, как задавил на дороге зайца и взял с собой в дом творчества на рагу.
Разговор, как всегда за чаем, перешел на еду, с пятое на десятое на вещи, опять на книги.
Роза со слезой в голосе сказала о себе – мавр сделал свое дело и может уйти. Катя с Костей, прицепившись к слову, ушли восвояси, но, оказалось, ненадолго.
Через два часа позвонила Порфирьева и продребезжала, что с Паней плохо. Костя с Катей прибежали.
Гостей
Няня Паня застыла, навалившись на стол. Морщинистые красные с синевой пальцы распялены, как голубиные лапки.
Над ней выла, довольно, правда, фальшиво, Тамара Барабанова. Подоспевшая «скорая» констатировала смерть.
8
МЫ С ТАМАРОЙ ХОДИМ ПАРОЙ
Беда тоже ходит парой.
У бабушки днем был понос.
Катя предположила, что в пироге нехорошие сливки.
«Все ели», – сказал Костя.
Но это ладно. Бабушке дали энтеросептол и всё вымыли, нервно, молча. Про няню Паню ей не сказали.
Паню увезли, и вскрытие было в тот же день. Обнаружили отравление. Цианид. Вечером пришла милиция по звонку из больницы.
Порфирьева держалась бодро и даже величественно. Старики легко переносят чужую смерть. Тамара поила Розу и себя чаем и валокордином. Роза Федоровна смягчилась и сказала: «Мы с Тамарой ходим парой».
– Парой, парой, – как всегда, угодливо повторила Барабанова.
Из милиции пришли двое: участковый Николай Николаич и дежурный опер Минин, молодой и тонконогий, похожий на прыгуна с шестом. Видно, старушечьи дела поручают юношам.
Милиционеры наведались к Порфирьевой, потом к Брюханову и Касаткиным. Снимали паспортные данные, задавали вопросы, заполняли протокол. Пока сидели у Брюханова, Тамара позвонила Косте и передала разговор с ментами.
Ментам они, значит, с Розой, сказали, что и как. Мол, были у нас дневные, в общем, посиделки.
Роза: Леонид Иванович принес пачки Федора Федоровича.
Тамара: Пили чай с конфеточками. Народ свой.
Минин: Сколько вас было?
Тамара: Четырнадцать с хозяйкой. Не тринадцать, а что толку.
Нет, чая, который пили днем, не осталось. Да, посуду мыла я. То есть, Фомичева Мария Георгиевна, а я – так, поднесла последние чашки, домыла. А мыла Фомичева Мария Георгиевна.
Роза Федоровна на Тамару не смотрела.
Минин: Значит, пригласили всех заранее?
Роза Федоровна: Нет, милый, ребяток я зазвала, когда все уже сидели. И двое незваных пришло: с Фомичевыми пришел их псих Гога, и с Аркашей Блевицким, Ниночки Блевицкой внуком, – с ним дружок.
Минин: У Панявиной были враги?
Роза: У Пани? Откуда? Всему дому задницы перемыла. Раньше малым, теперь старым.
Николай Николаич: Да, правда. Бабку любили.
Вскоре участковый
– Кто заваривал чай? – спросил Минин.
– Всё делала Паня, – ответила Катя.
– Чай пили все?
– Вроде.
– К панявинской чашке подходил кто-нибудь?
– У нее не было чашки, – вспомнила Катя. – Чашка была Розы.
– Ничего не значит, – возразил Костя. – На чашке не написано – чья. Была ваша, стала наша. Старуха велела няне Пане пить чай. Паня пошла заварить, вернулась и села.
Минин повторил вопрос о врагах.
«Понятно, – думал Костя. – Подводит к наследству. Не доносить же, что Тамара ревновала к Пане Порфирьеву».
Костя и готов был помочь, но боялся болтать про буковый шкаф и рулетку. Походило это на сплетню и советский донос.
Минин и не настаивал. Конечно же, знал от участкового местные сплетни. Тем более такие.
Милиционеры ушли. Бедняги. Скольких соседей ни обходи, всё одно.
Вешдоков нет. Чашки вымыты. Ни к чему не прицепишься.
Спали Костя и Катя плохо, воскресенье прошло бестолково.
Позвонили утром Порфирьевой.
Старухин голос звучал в трубке ясно, звонко. И правда, Панина смерть ей как с гуся вода.
– Деточки, слыхали, что Паня рассказывала?
– А что?
– Оказывается, она…
В трубке послышались стуки, кажется, из глубины комнаты. Роза Федоровна замялась.
– Нет, нет, ничего, – заспешила она, – всё в порядке.
Опять дальние звуки. И Роза, шепотом:
– Зайдете – скажу. И смех, и грех…
– Старость – позор и кошмар, – сказала Косте Катя.
За день исполнили все воскресные обряды. Пили кофе утром, сходили за едой вниз в гастроном, даже перешли дорогу, купили в «Эльдорадо» кешью, потому что там они вкусней. Погуляли, как люди. Но всё было в какой-то дымке ужаса. Хотя лирика тоже опьянила. Костя и Катя шли, держались за руки. Вернулась влюбленность первых дней. Дух смерти освежил чувства.
Забегала Барабанова.
Старуха ночевать с ней расхотела.
– Ну и пошла, зануда старая, – верещала Тамара, – сами знаете куда. У меня у самой и видак, и ящик «Сони»!
Тамара смотрела строго и вызывающе: мол, с ней я сама разберусь, а вы на меня думать не смейте, сами сволочи все.
К Порфирьевой Костя и Катя пошли вечером. Они рассчитали, что старуха устанет и не задержит разговорами.
Костя позвонил в дверь.
Тишина.
Звонили долго. Стучали глухой перечнице.
Выполз из соседней двери Брюханов.
Костя стал разбегаться и наскакивать ботинком на дверь.
Потом подняли тревогу и вызвали участкового.
Наконец дэзовский слесарь Хабибуллин взломал дверь.