Лихие гости
Шрифт:
— Я, уважаемые господа, как человек военный, исполнял свой долг. И очень рад, что смог доставить в Белоярск представителей науки в целости и сохранности. Больше мне сказать нечего.
Отстранил от себя огромной ручищей корреспондентов, прошел в передний ряд и сел рядом с Луканиным. Вместо приветствия быстро сказал:
— Захар Евграфович, когда эта канитель закончится, не откажите в любезности, уделите мне время.
— Хорошо, — согласился Захар Евграфович.
Речи оказались долгими и торжественными. Особенно долго и торжественно говорила Нина Дмитриевна, и ей устроили настоящую овацию. Затем были проводы,
— Мы обязательно вернемся, нам не удалось — внуки вернутся.
— А мы вас обязательно встретим, — очаровательно улыбнулась ему Нина Дмитриевна, — если нам не доведется — наши внуки встретят.
Никто, кроме них двоих, не понял истинного смысла этих слов.
Наконец иностранцы с букетами цветов, которые им трогательно вручили воспитанницы сиропитательного приюта, расселись в экипажи, и длинный обоз весело потянулся через Александровский проспект к Вшивой горке, одолел ее и исчез в бескрайнем пространстве.
— Слава Богу! — Окороков широко перекрестился и обернулся к Луканину: — Прогуляемся, Захар Евграфович?
Они вышли неторопливо на берег Талой, и река открылась перед ними во всей своей красоте и полноводности. Текла широко и вольно, скатывалась вниз, и белые берега над ней светились, словно умытые. Солнечные блестки наискосок пересекали быстрину, искрились, как цветные стеклышки, и течение не могло утянуть их следом за собой.
На самом краешке обрыва Окороков остановился, широко расставил могучие ноги и долго смотрел на быстро текущую воду Талой, словно забыв о Луканине, который стоял у него за спиной. Неожиданно обернулся и сообщил:
— Предполагаю, что Цезаря уже доставили и определили куда следует, скоро начнут допрашивать. Я вам чрезвычайно благодарен, Захар Евграфович, но мы же не дети, вы понимаете…
— Не понимаю, честное слово.
— Не надо, Захар Евграфович, вы умный человек. Где ваша так называемая француженка? Или как ее по-настоящему? Ольга Васильевна Кругликова, если не ошибаюсь?
— От Цезаря узнали?
— От него, родимого. Если он повторит ее имя на следующих допросах, а он его повторит, будьте уверены, с меня спросят: как же вы, уважаемый исправник, эту дамочку прошляпили?
— Госпожа Кругликова сбежала, я не знаю, где она.
— Не желаете вы меня, Захар Евграфович, услышать, не желаете. Что, всю жизнь ее прятать будете? Надоест.
— А хотя бы и так! Не надоест.
— Ну, смотрите, вам жить, — Окороков еще постоял, полюбовался на реку и, развернувшись, ушел быстрым, широким шагом.
Захар Евграфович, оставшись один, стащил с себя фрак, бросил его на траву и лег, крестом раскинув руки. Он был спокоен, дышал на полную грудь и смотрел вверх широко раскрытыми глазами, а там, в запредельной выси, скользили в небе перистые, летучие облака, похожие на неведомых белых птиц, сталкивались между собой, срастались и плыли дальше, словно искали и не могли найти для себя надежного пристанища.
Птицы небесные, они не знали покоя. И ночью, когда поднялась огромная и круглая луна, они все плыли и плыли по темному небесному бархату и видели сверху одинокого всадника, который торопил своего коня, направляясь к дальней глухой заимке, где у маленького оконца, по-деревенски закутанная в платок, сидела женщина и смотрела, не отрывая глаз,
Эпилог
В кабинете Александра Васильевича царил необычный беспорядок: на столе, на стульях и даже на кресле пластами лежали газеты — и русские, и иностранные. Все газеты им были уже прочитаны, иные по два и по три раза; прочитанным Александр Васильевич остался чрезвычайно доволен и теперь ходил по кабинету, громко постукивая башмаками и потирая узкие, сухие ладошки. Глаза у него задорно поблескивали, как у молодого.
Возле порога, почтительно опустив голову, стояла Нина Дмитриевна и держала в руке шляпку с темной вуалью. Щеки ее горели румянцем, она порывалась что-то сказать, но не могла насмелиться, и пальцы, сжимавшие поля шляпки, заметно вздрагивали.
Александр Васильевич между тем продолжал прохаживаться по кабинету, топая башмаками, и не обращал на Нину Дмитриевну внимания, словно ее здесь и не было.
Но нет. Остановился неожиданно, крутнулся на каблуках и, по-петушиному перебирая ногами, уставился на нее, как будто лишь сейчас разглядел в своем кабинете посетительницу.
— Милостивый государь, Александр Васильевич… — показалось, что она сама вздрогнула от собственного звенящего голоса и вуаль на шляпке трепетно колыхнулась из стороны в сторону.
— Нет, голубушка, нет и нет! — вскрикнул Александр Васильевич.
— Но… я хотела бы…
— А я не желаю! По-русски ясно выражаюсь? Не же-ла-ю!
Газеты, перекинутые через спинку кресла, вдруг соскользнули, упали на пол и разъехались, раскидываясь во все стороны. Александр Васильевич подскочил к креслу, ухватился рукой за его спинку и выбил на валяющихся газетах дробь отчаянной плясовой — как воротник у рубахи оторвал!
— Вот так, голубушка! Без пальца и кукиш не покажешь! А ты у меня не палец, ты у меня — рука! И Окороков твой — тоже рука! И что же получается?! Вы любиться-миловаться будете, варенье в садике варить, а я без рук останусь?! Никаких отставок! Нет и нет! — Внезапно Александр Васильевич осекся, помолчал и продолжил совсем иным тоном: — Пойми, коршун ты мой милый, коршуниха ты моя, драгоценная! Мы за государство отвечаем, вот оно, иди сюда, покажу, если забыла… Иди…
Из ящика стола выдернул карту, свернутую в рулон, раскатал ее поверх газет и склонился над ней, придерживая края узкими ладонями. Лежала перед ним Российская империя — от моря до моря, как великан. И дух захватывало!
Нина Дмитриевна сморгнула слезинку с ресниц, тихо сказала:
— Я к вашим услугам, Александр Васильевич. Когда явиться?
— Не к моим услугам, а к государственным. Явиться завтра, теперь ступай.
Дверь неслышно закрылась. Александр Васильевич, оставшись один, сердито вздохнул и принялся собирать газеты, раскиданные на полу, — он терпеть не мог беспорядка в своем кабинете.
Карта, распрямившись, лежала на столе, и на ней тоненькой, почти неразличимой ниточкой был обозначен Кедровый кряж, над которым в эти минуты медленно и величаво закатывалось солнце, окрашивая вершины в розовый, весело играющий цвет, а еще выше, над вершинами, вычерчивал круги горный орел, вольно разметнув сильные крылья, словно желал закрыть и оберечь землю, которая лежала внизу бескрайне и бесконечно.