Люба
Шрифт:
С малых лет Люба многому научилась, домашний труд не тяготил, был привычным: научилась у бабушки простому вязанию, потом уж сама по журналам искала модели модные, и с шитьем у нее хорошо пошло. На уроке труда в школе с первых фартучков ее рукоделие на выставки школьные брали. И дома нахваливали: старательная Люба, прилежная, хозяюшкой растет. Ей верилось: это в человеке главное.
Переезд в новую квартиру поломал спокойную Любину жизнь. Зачем только они с мамой поехали в Дом мебели? Таких вещей Люба насмотрелась, таких гарнитуров импортных, что даже неловко стало: возле этих шкафов, столов да стульев и дышать-то страшно, а садиться на них как? Открывать эти дверцы? Лежать на кровати со сверкающей, выложенной узорами спинкой?..
Мама
Мама волновалась: нужно было убедить отца эту мебель взять. Ждали машину столько лет — подождут еще. Но отец не поддался на уговоры и слезы: очередь на машину приближалась, пришлют открытку — иди покупай, а с чем пойдешь, если на мебель потратим? Все необходимое есть, а что старое — перебьемся, будет и новое, но сначала — машина.
Мама поплакала, но смирилась; стыдливо перетаскали с машины свои старые шкафы и стулья, расставили по углам.
Люба была впервые горько обижена на родителей: не поняла, не согласилась с ними. Она возненавидела глагол «будет». Сначала он относился к машине: «Вот будет машина!» Теперь стали говорить: «Вот будет новая мебель!» Будет! Когда? Жить нужно каждый день, и чтоб жизнь эта была красивой: носить красивые платья, сидеть на красивых стульях, трогать лаковые дверцы шкафа.
Люба и маму свою вдруг увидела другими глазами: годами та же юбка, свитер, перешитое из чего-то бабушкиного добротное, но совсем не модное платье, уже дважды крашенные в мастерской сапожки с тупыми носами и каблуками-колодами, каких никто уже не носит. Нет в руках у мамы кокетливой сумочки, с какими ходит большинство женщин, нет у нее ни единого флакончика хороших духов. Волосы мама всегда одинаково закалывает: намотает на палец «червячок», скрутит в комок, воткнет шпильку — готово. Даже к празднику, даже к своему дню рождения не сходит в парикмахерскую, не сделает модную прическу.
Красива ли она? Но может ли быть красивой женщина в такой одежде? И как ее только отец любит? А может, и не любит? Просто живут вместе, работают, чтобы откладывать деньги на машину. Какая в их жизни радость? Ждать, когда ненавистный глагол «будет» превратится в долгожданный «есть»?
Пусть живут как хотят. Но ее, Любу, зачем радости лишать? Ей-то какая радость от своей отдельной комнаты, если сюда все равно никого не пригласишь? У нее из-за этого и подруг нет.
Правда, отец старую мебель почистил, подкрасил, покрыл лаком, на Любином письменном столе заменил дерматин, но все равно столу этому восемь лет, мал он, неудобен, полочка в колени врезается. Никакой лак и полироль не прибавят ему ни новизны, ни полировки, как и желтому шкафу из простых досок, и этажерке, и кровати на колесиках, которая еще из прошлого века сюда въехала. Отец натянул пружинную сетку, спать на ней удобно, но — вид, вид!
Побывала Люба тут в доме у своей одноклассницы Аллы — неплохая девчонка, не строит из себя ничего особенного, такая же одинокая в их сборном классе, который еще не слепился да и не слепится, наверно, в настоящий коллектив. У Аллы в комнате уютно, красиво: палас на полу, журнальный столик, кресло, торшер, стеллаж с книгами, небольшой письменный стол, над ним — полочка подвесная с разными школьными мелочами, цветущие стебли свисают, чеканка на стене. Ничего особенного, ничего дорогого, но — современно, удобно, красиво.
Нет, не повезло Любе с родителями, и это самое горькое разочарование, которое постигло ее в этой новой квартире, в этой новой школе, в этом классе, где ты никому не нужна, не интересна, потому что есть «троица», на которую всеобщее
Никогда раньше Люба не думала, счастливы ли ее родители, и разговоров таких у них в доме не заводили. Жили — и всё. А если спросить? Боязно как-то. Обидятся, не поймут. Нельзя, чтоб они догадались, что Люба уже не любит их по-прежнему. Но нужно же с кем-то об этом поговорить. С кем? Один есть близкий Любе человек — бабушка. Но, во-первых, бабушкина деревня далеко, не сядешь просто так и не поедешь, а во-вторых, не поймет бабушка Любиного смятения, как не понимает и не признает столичной жизни. Бабушку и спрашивать не надо, счастлива она или нет. Она вся такая жизненная, добрая, ласковая, не только родные — все люди в селе к ней льнут, уважают. Бабушка-солнышко…
Нет, не станет Люба беспокоить бабушку. Пусть согревает людей. И Люба к бабушке поедет согреться душой, жизни порадоваться без этих своих сложностей. А пока…
Во дворе, хоть и новый дом, тоже своя компания спаялась, клубится вечерами на скамеечках, в подъезде. Задержишься где-нибудь — десять раз вокруг дома обойдешь, пока решишься мимо них в свой подъезд проскочить, чтоб не задели, не обхамили. К этой компании, где властвуют трое мальчишек, и все потому, что у них блестящие рогатые мопеды, куртки кожаные, шлемы на голове, — в клубах выхлопного газа, в реве и треске моторов они, как космические пришельцы, — у Любы отношение сложное. Им тоже красота не требуется: в их руках скорость, сила, вот они и властвуют, влекут к себе и парней, и девчонок.
Бабки на скамеечках да и Любины родители возмущаются этой беспокойной компанией, говорят, что и бутылочка тут по кругу ходит, когда стемнеет, и с девчонками они бог знает что творят. Зато им весело. Подхватит парень девчонку на свое блестящее чудовище, обовьет она его талию, прильнет к спине, мотор взревет — у той девчонки сердце, наверно, из пяток выскакивает. Но перетерпит страх, а потом голову с полузакрытыми глазами откинет — волосы полощутся за плечами, а она уже не боится, верит в надежность спины, к которой жмется, в сильные руки, держащие руль, в мощный мотор машины. И небрежно так встает, будто и страха не испытала…
Пережить такое — и ничего не надо, но даже это недоступно Любе, она может только из-за занавески подсматривать за компанией и завидовать ей.
Может, и не одна она мается от одиночества, нашлась бы и для нее подруга, да как отыскать ее в такой громадине в шестнадцать этажей и восемь подъездов? А те, кто на виду, уже отыскали друг друга. Люба со своим близоруким прищуром, пухом шапочки на голове, колготках вместо фирмовых джинсов или вельветовых брюк им не нужна. А поманил бы ее такой вот мальчишка в кожанке, с мопедом, побежала бы и села позади него и была бы горда и счастлива: он выбрал меня! Только не выберет.
А если попробовать преодолеть себя? Нельзя же всю жизнь прожить боком.
С чего же начать? Заставить себя подойти и посмотреть «богу» с мопедом в лицо? Не убьют же ее в самом деле. Хоть бы чуточку быть похожей на девчонок, которые вертятся возле этих «богов». Курить научиться, что ли? Видела она в темноте, что девчонки попыхивают сигаретами, хоть и прячутся от взрослых. Вот бы и ей с сигареткой подойти: можно прикурить?
Даже от мысли такой голова кружится и ноги слабеют. И все же попробовала, утащила у отца из пачки пару сигарет «Прима». Паршивенькие сигареты, никогда отец не купит себе тех, что в ярких сверкающих пачках во всех киосках выставлены (есть и по полтора рубля пачка!).