Матка
Шрифт:
— А… я недавно такого смешного человека видела! — вспомнила она, чтобы сменить предмет разговора. — То есть это он меня увидел, потому что, кажется, за мной следил. Когда он понял, что я его заметила, то закричал: "Подожди, постой!" Ну, я все равно перешла в другую зону. А когда вернулась незаметно, то оказалось, он выбежал на то место, где я пропала, и стал, ну, как все равно искать что-то вокруг. Землю ощупывал… Он, наверное, подумал, что там дверь есть! — засмеялась Черона.
— Очень смешно, — холодно отозвался Тасманов.
Черона примолкла.
— Сколько раз я тебе говорил не слоняться по…
— Папочка, я там не слонялась, я убиралась…
— Не перебивай! — крикнул Тасманов. —
— Да ведь я сразу ушла! — снова неосторожно перебила Черона и прикусила язык.
Тасманов раздраженно вздохнул.
— Черона, — угрожающим тоном произнес он. — Люди безнадежны. Ты же видела, как они поступают друг с другом?
Черона закивала.
— Ты и так ничем не блещешь, — раздельно произнес Тасманов. — А общаясь с людьми, вообще станешь, как они. И будет с тобой, как с ними. Кто-нибудь тебя съест. Поняла?
Черона опустила голову.
— Я понимаю, папа, — торопливо проговорила она. — Прости меня, пожалуйста, пап.
Снова наступила тишина. Черона, поначалу с опаской озиравшаяся по сторонам в ожидании летающих цепей, расправила худенькие плечики и с любопытством вгляделась в калейдоскоп мелькавших в темной части зала картин.
— Мам, я ты все-все мысли видишь? — восхищенно спросила девочка.
— Я тебе уже отвечала на этот вопрос, — устало сказала Матка. — Да, все.
— А я видела, что при нападении имаго некоторых людей пропускают!
— Ну, всех сразу не перебьешь, — рассеянно заметила Матка. — Не убили сегодня — убьем завтра…
— Поняааатно, — протянула Черона и задумалась. — Слушай, а как ты можешь проверить, что все, ведь сравнивать не с чем? Я имею в виду, если ты чего-то не замечаешь, то даже не замечаешь, что не замечаешь…
— Слушай, — перебил ее Тасманов, — ты по-русски говорить научись, а потом философствуй! И вообще… Я тебе велел вещи, которыми пользуешься, полировать и винты смазывать маслом — вот ты сегодня маску сняла, а ты привела ее в порядок?
Черона с ужасом вспомнила про маску, но лгать было еще опаснее, чем признать ошибку.
— Забыла… — вырвалось у нее.
— Опять "забыла"?!
— Но ведь ты велел поторопиться, и я не успела, — поправилась Черона.
— Я велел тебе поторопиться на обед, — процедил Тасманов. — А после? Ты, когда сюда заявилась, что сказала? Что ты сделала все, что положено! — крикнул он.
Черона вскочила на ноги, задрожав, как осиновый лист.
— Я сейчас пойду смажу, — пролепетала она.
— Сейчас это уже не нужно, — с ненавистью возразил Тасманов.
В то же мгновение перед Чероной появилась имаго и наотмашь ударила ее по лицу. Черона свалилась на пол и закрыла лицо рукой. Между хрупких пальцев ручьями побежала кровь. Черона не возражала, не пыталась защищаться и только боязливо сжалась в ожидании наказания. Имаго, выдерживая обдуманные паузы и вкладывая в каждое движение тщательно выверенную силу, нанесла еще несколько ударов в голову, в ребра и в плечо, а затем, запустив когтистые руки в пепельные волны спутанных волос, с размаху ударила девочку головой об пол. Поднявшись с кресла, Матка брезгливо окинула взглядом затихшую растрепанную фигурку. Тасманову жесткие складки бесформенного платья и слипшиеся от крови бесцветные локоны показались не имеющими ничего общего с человеком — словно смятый бумажный платок лежал на полу. Возле имаго появилась железная раковина, рядом с которой висело безликое вафельное полотенце; тварь неторопливо смыла кровь с рук.
Когда полотенце и раковина исчезли, Черона уже пришла в себя и бессмысленно сидела на полу, глядя по сторонам растерянными глазами. Было понятно, что ее дальнейшее присутствие нежелательно, но уходить без разрешения тоже не
Матка расслабленно откинулась в кресле и вдруг рассмеялась.
— Ловко ты от нее избавился! — похвалила она.
— Многолетняя практика, — усмехнулся Тасманов.
Через некоторое время в зале появилась имаго с ведром воды в одной руке и половой тряпкой в другой; опустившись на колени, она неторопливо вытерла с пола кровавую лужу, глядя прямо перед собой.
Когда Черона пришла в себя, ей показалось, что вокруг нее собралась непроницаемая ночь. В боку угнездилась такая острая боль, что отзывалась во всем теле при каждом вздохе. Ожидая, что боль пройдет, Черона наощупь поползла к кровати, стараясь не дышать. Когда она улеглась в прохладные складки одеяла, то почувствовала себя спокойнее. Избегая шевелиться без лишней надобности, Черона задремала, со смутным удовольствием переживая знакомое ощущение, что ничего хуже в ближайшее время быть уже не может, и теперь будет только лучше.
Проснулась Черона поздно. Обычно по прошествии времени ей становилось лучше, но сейчас случилось наоборот — за время сна вместе с болью по всему телу разлился сильный жар. Стараясь не обращать внимания на свое самочувствие, она осторожно выбралась из постели. Голова казалась тяжелой, будто налитой чугуном. Машинально шевелясь и по-прежнему с трудом дыша, Черона умылась, переоделась в чистое платье и села за пустой письменный стол. Только после установленных дисциплиной процедур она решилась боязливо пощупать бок и обнаружила на ребрах заметную вмятину. Сжавшись от страха и горя, что с такой вмятиной она теперь точно не сможет бегать по поляне и играть с достаточным оживлением, как того, несомненно, потребует отец, не говоря уже о том, чтобы работать с подобающим усердием, как положено послушной девочке, а лечить ее уж наверное никто не станет, Черона опустила руки и некоторое время сидела совершенно подавленная свалившимся очередным несчастьем. Затем ей пришла в голову мысль заняться каким-нибудь привычным делом, чтобы казалось, что ничего не произошло, а травма со временем, может быть, все-таки сама пропадет. Отец обычно требовал, чтобы она училась, читала что-нибудь, поэтому Черона потянулась за книгой. Раскрыв ее наугад, так как не было сил отыскивать место, где она в прошлый раз остановилась, Черона некоторое время просматривала страницы, не понимая ни слова. Потом в ее груди, подобно пустоте, возникло чувство такого всеобъемлющего, ничем не оправданного одиночества, что Черона опустила раскрытую книгу на колени и устало заплакала.
Отец вспомнил о ее существовании несколько дней спустя; комната внезапно превратилась в затянутую туманом городскую улицу, а в ушах зазвенел легкомысленный голос:
— Маленькая жаба, выходи уже прогуляться! Хватит изображать больную.
Черона послушно пошевелилась в кровати, стоявшей поперек пустого шоссе, на перекрестках которого бессмысленно сигналили светофоры. Если отец пребывал в общительном настроении, перечить было опасно; да к тому же она и сама подумала, не следует ли ей пройтись.