Метеоры
Шрифт:
Я долго сердился на Эдуарда, и особенно в юные годы, за то, что он вынудил меня пройти через унижение съемок, которые определенным образом закрепляли нашу монструозность. Но со временем, и особенно за счет медленного и долгого пережевывания всего моего прошлого, к которому располагает меня мое увечье, — я вижу всю ту науку, которую следовало извлечь из «выступления», так что даже иногда думаю, что, навязывая нам его, эгоистичный Эдуард легко, несознательно повиновался нашей судьбе.
Прежде всего я нахожу просторное поле для размышлений в постоянном чередовании прямого и обратного плана, — что кажется законом, самим ритмом кинематографического зрелища. Прямой план был более широким пейзажем, более глубоким видением, плодом, деревом, лицом несравненной, нереальной телесности. Контрпланом были братья-близнецы, и бинокль был лишь их атрибутом, эмблемой, инструментальным эквивалентом.
Разве это не означает того, что именно мы были обладателями высшей провидческой власти, ключа от мира, — лучше увиденного, глубже обследованного, лучше познанного, подчиненного, разгаданного? По правде говоря, все это ребячество следовало трактовать как предвестие.
Г-н Нед Стюард оставил нам в качестве награды бинокль «Юмо». Один. Это шло вразрез со священным правилом, по которому нам всегда все дарили в двух экземплярах, несмотря на нашу близнецовость. Но Нед Стюард был из числа непосвященных, хуже того, тупица, потому что мог бы и догадаться об этом правиле, открыть его самостоятельно, просто понаблюдав за нами. Промах его, однако, остался без последствий, поскольку я один заинтересовался — зато страстно — этим оптическим прибором. Я еще вернусь к нему. Тем более что Мелина, спрятавшая его от разгрома в укромном месте, только что мне его нашла. И вот я, как двадцать лет назад, вглядываюсь с помощью бинокля «Юмо» то в даль горизонта, то в глубину травы. Это по-прежнему доставляет мне большое наслаждение, и, конечно, оно только увеличивается в силу моей вынужденной неподвижности.
Я упомянул о том, что Жан не проявил никакого интереса к этому, столь любимому мной, прибору. Может быть, настал момент отметить некоторые мелкие отклонения, которые он проявлял относительно моих вкусов и предпочтений с самого детства. Множество игр и игрушек, сразу находивших дорогу к моему сердцу, были им отвергнуты, к моей великой досаде. Конечно, чаще всего мы сливались в счастливой личностной гармонии. Но ему случалось — и все чаще по мере нашего приближения к отрочеству — вставать на дыбы и говорить «нет» тому, что, однако же, лежало на главной оси близнецовости. Так, он упрямо отказался пользоваться телефончиком на батарейках, который позволил бы нам общаться из разных комнат дома. Лишенный собеседника, я не знал, что делать с этой игрушкой, восхищавшей меня и обещавшей кучу чудес. Зато один из эдаких велосипедов-тандемов, на котором по воскресеньям в унисон крутили педали дамы и господа, обряженные в одинаковые брюки-гольф, одинаковые свитера с закрученным воротом и одинаковые залихватские каскетки, — был отвергнут им с настоящим гневом. На самом деле он впускал к нам в ячейку вещи, представлявшие, конечно, тончайшее родство с нашей участью, но не выносил слишком грубых намеков на близнецовость.
Он ценил предметы, удвоение которых, на первый взгляд, противоречило их функции, но их дарили нам в двух экземплярах, против всякого здравого смысла, по нашему требованию. Как, например, ту пару стенных ходиков, имитацию швейцарских часов с кукушкой, что знаменовали часы и получасы поспешным квохчущим вылетом деревянной птички. Профаны непременно удивлялись этим двум одинаковым ходикам, висящим на одной стене в нескольких сантиметрах друг от друга. «Что делать, — близнецы!» — сказал как-то одному из них Эдуард. Близнецы — значит, тайна близнецовости. Но вот чего никто не заметил — кроме Жан-Поля, — так это того, что ходики Жана били на несколько секунд раньшемоих, даже если стрелки на тех и других находились в одинаковом положении, — и этих секунд доставало, чтобы никогда — даже в полдень, даже в полночь — два боя не накладывались друг на друга. С точки зрения одиночной— то есть тривиальной — это легкое отставание достаточно объяснялось различиями в конструкции. Для Жана дело было совсем в другом, в том, что он называл что-то этакое,отказываясь объяснить свою мысль.
И все же ходикам Жан всегда предпочитал — ибо он был всегда более продвинут в близнецовости — барометр, который был нам подарен в двух экземплярах. То был хорошенький домик-шале с двумя дверцами, из каждой дверцы появлялась куколка, с одной стороны — человечек с дождевым зонтом, с другой — дамочка с солнечной омбрелькой, первый предсказывал дождь, вторая — солнце. И тут тоже ощущалось некоторое несовпадение, так что фигурки Жана всегда опережали мои, иногда на целые сутки, так что им случалось даже встретиться, то есть, я хочу сказать, что Жанов человечек выскакивал тогда, когда моя дамочка делала то же самое.
Но, по крайней мере, одна страсть была у нас общей — любовь к предметам, которые прямо связывали нас с космической реальностью — часы, барометр, — только Жана эти предметы как будто начинали интересовать лишь тогда, когда они допускали какую-нибудь погрешность, изъян, куда могло вклиниться его пресловутое «что-то этакое». Вот, наверно, почему бинокль — прибор для дальнего видения, прибор астрономический, но непогрешимо верный — не вызвал у него ничего, кроме равнодушия.
Феномен приливов — огромного размаха в нашей местности — как будто нарочно был создан, чтобы нас разобщить. В теории ему полагалось отличаться математической регулярностью и простотой, поскольку в основе его лежит соответствующее расположение Луны и Солнца относительно Земли: большие приливы сопутствуют такому положению Луны и Солнца, когда свойственные им силы притяжения складываются. Напротив, если солнечная тяга и лунная тяга мешают друг другу, поток воды претерпевает колебания слабой амплитуды. Ничто не взволновало бы меня больше, чем возможность прожить полно — в снегопад, на рыбалке или шагая по утесам — это огромное дыхание моря, если бы оно хотя бы соответствовало той рациональной схеме, которую я только что набросал. Куда там! Прилив — взбесившиеся часы, жертва сотни паразитических влияний — вращения Земли, наличия затонувших континентов, подводного рельефа,
3
Сизигия — общее название двух фаз Луны — новолуния и полнолуния.
Жан
В этом пункте, по крайней мере, Поль никогда не дошел до сути. Доля непредсказуемой фантазии приливов — несмотря на их небесные рычаги — не исчерпывает их очарования, вовсе нет. Есть еще кое-что, не без связи с этим заговором стихий. То, что так мощно влекло меня на влажный песок в ночи большого отлива, было подобием немого крикаодиночества и обиды, идущего от раскрытой морской почвы.
Обнаженное спадом дно тоскует по волне. Липкая, тяжелая масса, утекая к горизонту, оставила открытой живую плоть, сложную и ранимую, которая боится вторжения, осквернения, повреждения, обыскивания, — как земноводное с пупырчатой, бородавчатой, бугристой кожей, она щетинится сосочками, присосками, щупальцами, содрогаясь в неизъяснимом ужасе: отсутствии соленой среды, пустоте, ветре. Измученный жаждой песок, открытый после спада воды, плачет по исчезнувшему морю всеми своими ручейками, сочащимися лагунами, водорослями, насыщенными солевым раствором, слизистыми оболочками, увенчанными пеной. Бескрайнее стенание, слезотечение страдающей почвы, агонизирующей под прямыми лучами солнца, с его ужасной угрозой высыхания, почвы, выносящей лучи только преломленные, смягченные, распыленные толщей жидкой призмы.
И я, мобилизованный молчаливым призывом тысяч и тысяч жаждущих ртов, бегу к ним, и голые ступни мои узнают пучки травы, полосы гальки, якорные цепи, лужи ночного неба в полосах беспокойной дрожи, песок с вкраплениями треснувших ракушек, болотца тины, выползающие между пальцами червяками студня. Цель моего бега проста, но далека, настолько далека, что бедняга Поль, который, задыхаясь, следует за мной, приходит в ужас. Это тонкий светящийся просвет, что зажигается вдали, в часе ходьбы, не меньше, от слабого выплеска отлива. Именно туда нужно идти, чтобы найти живую воду, обещающую бесконечность. Я бегу по этим волнышкам, которые свежее, чем лужи мертвой воды, которые мы прошли, окрыленный брызгами, ливнем, падающими вокруг меня. Я предтеча, предвестник доброй, чудесной вести. Она сначала распространяется в глубинах песка, который исподволь подпитывается водяным напором. Потом все более длинными языками простираются на песке волны. Бормочущие ручейки обтекают тинные кучи, обходят хребты светлого песка, встречаются, сливаются, питают друг друга, проходят этап за этапом с заговорщицким бульканьем, объединяют лужи в бурные каналы. И парик водорослей внезапно оживает и встряхивает черно-зеленой гривой во всплеске волны, вырвавшейся вперед других.
Все зеленеет. Там, где мы только что ходили, далеко, за островом Эбиген, уверенно расстилается море. Мы сидим на белом песке пляжа, оба забрызганные тиной и просоленные как селедки. Поль успокоен привычным накатом волн, которые вытягивают пенные языки до наших ног. Поль — человек открытого моря. Поль — человек полноты во всем, верности во всем. Он с отвращением следовал за мной до края горизонта, куда звал меня отлив. Потом мы возвращались, таща за собой следом, как гаммельнский флейтист свой выводок крыс, — тысячи и тысячи маленьких волн подымающейся воды. Мы оба в данный момент успокоены, удовлетворены. Впрочем, на наших плечах тяжелым грузом лежит усталость. Каждый из нас полностью сознает то, что ощущает его брат-близнец. В течение этих часов ходьбы по пляжу жизнь тащила нас в разные, почти противоположные стороны. И тогда мы говорили. О, конечно не на обычном языке разговора двух непарных людей! Мы не обменивались сведениями о морских коньках или ежах. Каждый просто выражал смысл своего отрыва от общего фонда. Мои крики, ворчание, бессвязные слова только иллюстрировали всесильную тягу, которую я испытывал к огромной стонущей бездне, покинутой водой. Поль, напротив, брюзжал, дулся, всем своим видом выражал скуку, тревогу. Теперь все кончено. Братья-близнецы вернулись в свой кокон, и этот кокон для каждого — его брат-близнец. Но пляж не место для овальной любви. Одним движением мы встаем. Мы чувствуем под ногами колючие пучки высохших водорослей, и, когда мы спотыкаемся об один такой тюфяк, открывается его влажная сторона и из нее выпрыгивают морские блохи. Мостки. Тропинка. Усадьба. Все еще спит, разве что один из дортуаров Святой Бригитты освещен слабым светом. Буфетная. Одежда падает с нас. Яйцо. Мы обнимаем друг друга, лежа валетом, смеясь оттого, что мы такие соленые. Свершится ли причастие семенем или сон окажется сильнее ритуала?