Милочка
Шрифт:
По аллее, держась за мохнатую шею своего друга, шла слепая Милочка.
Ей не спалось эту последнюю ночь под родным кровом; она думала о том, как мучительна будет эта ужасная операция, которая откроет её мертвые глаза, но вместе с тем как чудно и огромно то светлое счастье, которое ждет ее за всеми этими ужасами. В результате операции она уже не сомневалась…
Она снова верила в судьбу, так недавно еще баловавшую ее. И теперь, подняв к небу бледное личико со слепыми, но все же прекрасными глазами, она доверяла кому-то Сильному и Справедливому свою
И не верующая до сих пор начинала верить. Как немощное дитя, которое жмется к матери, инстинктивно ища у неё поддержки, она стремилась теперь к великой защите Того, Кто, казалось ей, смотрит на нее с ночного неба золотыми глазами мерцающих звезд… Она не видела, но чувствовала это…
Разговор в беседке достиг её слуха.
— Тубо, Дож, — шепнула она насторожившей уши собаке, и ласково ведя рукой по её мохнатой спине, двинулась дальше.
И собака, поняв, чего желала госпожа, стала неслышной.
Тихо, тихо двигались они по аллее, и собака и девушка, прямо к беседке, за которой ясно слышались два голоса.
В то время, как Милочка была совсем близко, Ольга повторила свой вопрос Бронину:
— Почему вам не поехать следом за ними?
— Нет, нет, это невозможно! — вырвалось у него порывом.
— Но почему?
— Почему?.. Да, почему?..
Он мог, конечно, оправдаться тем, что на это не было желания Милочки, но язык не слушался рассудка.
А сердце говорило, — говорило красноречиво и пылко о том, что уедет он и не будет около него этой сильной, чистой девушки с её здоровыми идеями и здоровой красотой… Не будет этих необъяснимо-прелестных вечеров в темной беседке, ни этих белых энергичных рук и милого голоса так близко, близко от него.
«Боже мой! Боже мой! — ловил он себя на этой мысли. — Что я делаю! Счастье, созданное на горе Милочки!»
Так твердил рассудок… Но голос его был слаб в сравнении с голосом сердца… А эта чудная ночь так сильна к тому же своей подавляющей лаской!
И, не владея собой, он взял в свои её сильные руки и скорее простонал, чем сказал:
— Я люблю вас! Вас люблю я, поймите!
Ольга отодвинулась, взволнованная этим наплывом чувств, которых пугалась и желала тайно, и, качая головой, прошептала:
— Молчите, молчите ради Бога!
На минуту ужас захолодил её сердце при одной мысли о бедной слепой Милочке. Но только на минуту…
Разве сама она не любила его… И не было ли за ней права, выстраданного ею? И разве сильная и беззаветная любовь её не притянула его к ней силой какого-то властного инстинкта?..
Её руки дрожали, освобождаясь из его горячих ладоней, а голос лепетал прерываясь:
— Не теперь… Не теперь только… Молчите же… Молчите… О, Господи!
— Господи! — бесслышно повторили за ней похолодевшие губы слепой девушки, притаившейся за дощатой стеной беседки, и она подняла к небу бледное, лицо, искаженное мукой…
IV
Ужас и горе снова повисли над серым домиком. Милочка, бледная и решительная, какой никто еще никогда её не видел, категорически
Ее уговаривали, упрашивали, молили… Но она упорно стояла на своем…
— Лучше жить слепой, нежели умирать под ножом хирурга, — упрямо твердила она.
И наотрез отказалась ехать…
Ольгу и Бронина благословляли в уютной маленькой зале серого домика…
Это была здоровая, сильная, на диво подобранная пара…
Несколько крупная фигура Ольги в белом венчальном наряде с веткой цветов на гладко зачесанных волосах не могла не возбудить общего шепота удовольствия…
Ольга была счастлива, потому что любила и была любима…
Её сестра, бледная слепая Милочка, устроила её свадьбу, отказав наотрез Бронину, ссылаясь на свою полную апатию к жизни, указывая ему на Ольгу, как на самую подходящую жену, могущую дать ему семейное счастье…
И она благословила их…
Свадьба состоялась…
Перед тем, как ехать к венцу, «молодая» прошла в комнату сестры.
Милочка сидела у камина в белом платьице. У ног её приютился Дож, её неизменный товарищ.
— Ты счастлива, дорогая? — нежным, мягким голосом спросила она вошедшую Ольгу, в то время, когда та благодарила ее долгим поцелуем.
Они обнялись крепко, сердечно…
— Ты будешь счастлива! — убежденно произнесла она, провожая сестру до дверей, и нежно перекрестила ее вослед.
Но когда белая фигура Ольги исчезла за дверью и шаги ее затихли в отдалении, Милочка заложила над головой хрустнувшие в суставах руки и, упав головой на кушетку, зарыдала глухо и отчаянно, заглушая и давя свои слезы. В этих рыданиях выливалась и горькая жалоба на судьбу и горечь сознания не по силам принесенной жертвы.
Теперь она могла лечить и мазать свои мертвые глаза. Их воскресение не убило бы счастья Ольги. Как зло посмеялась над ней судьба! О, она не захочет быть зрячей, чтобы видеть чужое счастье, которым могла бы пользоваться сама!
И Милочка душила слезы, лившиеся обильными каплями по её исхудавшим щекам. Вдруг что-то влажное и теплое коснулось её горячего лба. Она вздрогнула в испуге, но тотчас же успокоилась, ощутив подле своей головы мохнатую голову своего друга.
— Доженька! Милый! Один ты у меня на свете! — тихо и жалобно пролепетала слепая и обняла умильно глядевшую на нее добрую морду собаки.
Животное, как бы сочувствуя скорби своей слепой госпожи, лизало её лицо и руки, стараясь утешить ее своей собачьей верной лаской.
А однообразно-гулкий осенний дождь тяжелыми каплями падал на крышу, еще больше усиливая гнетущую тоску одиночества…
От серого домика с грохотом и шумом отъехала карета…
Счастливая чета торопилась в церковь, забыв в эту минуту весь мир в тесном эгоизме счастья…
А в уютной комнате на мягкой кушетке у потухающего камина сидели два одинокие, забытые существа бледная слепая девушка и мохнатый Дож, её верный друг и товарищ…