Могу!
Шрифт:
— Да, тоже так… И добавьте к тому, что душа и совесть у нее были уже давно надтреснуты и надломлены. Помните, я вам рассказывал про эту птицу, Пагу! И от нее тоже шла трещинка через совесть, от многого шли трещины! Патология даром не далась! Вот надтреснутая душа и довела ее до… до конца!
— Но погодите! — остановил его Борс. — Тут есть пункт, над которым надо подумать. Она здесь пишет, — положил он руку на листы бумаги, — что Ив ничего не знал. Будто бы и весь план убийства придумала она сама, и выполнила его тоже сама. Как по-вашему, —
— Безусловно можно! — без колебания ответил Табурин. — Ведь у нее на то была грандиозная причина, и я эту причину вот как понимаю! Колоссально понимаю!
— Какая причина?
— Да ведь она же о ней пишет! Разве вы забыли? Или не обратили внимания?
Он перебросил несколько листиков письма и нашел нужный.
— Вот!.. «Я могла убить, — словно убеждая в чем-то, прочитал он, — но я не могла допустить, чтобы Ив знал, что я — убийца. Я не могла бы жить, если бы он знал, что я — убийца».
— Это тоже патология! — усмехнулся Борс.
— В этом деле все патология! — отрезал Табурин. — Ни одного здорового, человеческого кусочка нет! Но позвольте, позвольте! — всполошился он. — Если Ив ни о чем не знал, то его, выходит, ни в чем и обвинять нельзя?
Борс подумал.
— Если он ни в чем не участвовал и ничего даже не знал, — ответил он, — то ни обвинения в убийстве, ни обвинения в соучастии ему, конечно, предъявить нельзя. По совести он — соучастник, юридически — нет.
— А в моих глазах, — рассердился Табурин, — он главный убийца и есть!
— Вероятно, и в моих тоже! — согласился Борс. — Он убийца, и притом — главный!
— Ведь все же совершилось по его воле и по его приказу! Разве не так? Пружину завел он! Ведь Георгия Васильевича она убила, так сказать, не для себя, а для него, для Ива! Она ведь все разъясняет: это был путь к тому, чтобы Ив смог овладеть Юлией Сергеевной. Так? Лишить ее мужа и Виктора, оставить одну в беспомощности, напугать арестом, судом и тюрьмой… Заставить ее связать свою жизнь с Ивом и подчинить. Да как подчинить! Внутренне! Колоссально! Чувством благодарности, признанием, близостью подчинить! И кто знает, если бы Юлия Сергеевна тогда испугалась и бежала с Ивом, то… Вы представляете себе? Полгода, год… И, пожалуй, Ив дождался бы своего!
— Да, возможно, что и дождался бы… Жизнь есть жизнь, в жизни все бывает! Даже больше: в жизни все может быть!
— Но тут нашла коса на камень! — злорадно ликуя, подхватил Табурин. — Нашла на камень и не только споткнулась, но и сама разбилась вдребезги! Вот оно что! Вам вполне ясно, почему тогда Юлия Сергеевна, в ту страшную для нее минуту, отказалась от спасения, которое ей предлагал Ив? Вполне ясно?
— М-м-м… В основном ясно, но… Почему?
— Причин было, конечно, много… Внутренних! А главная причина была — Виктор!
— То есть любовь?
— Да, и любовь… Но и другое! Как это назвать? Я не знаю! Благородство, что ли? Но — высшее благородство,
— Хочется! — глубоким голосом ответил Борс.
— Все зависит от человека! Все зависит от человека! — потрясая руками над головой, несдержанно выкрикнул Табурин. — От человека!
— У вас это очень хорошо соединилось: вы одинаково верили и в добро доброго человека, и в зло злого…
— А что такое добро и зло? — грозно спросил Табурин. — В мироздании добра и зла нет, добро и зло есть только в человеке! А поэтому в деле добра и зла все зависит от человека, он — примат!
Борс почувствовал, что он тоже взволнован. Он встал, вышел из комнаты и через минуту вернулся с бутылкой вина. Поставил ее на стол и налил два стаканчика.
— Давайте выпьем! — улыбаясь, предложил он. — Выпьем за вашу победу, которой я очень рад, и за мое поражение, которое да будет мне уроком!
— Ладно, выпьем! — с удовольствием согласился Табурин.
Они выпили, посмотрели друг на друга и оба улыбнулись. Потом сели. Борс взял листы письма и перебрал их, словно пересчитал.
— Надо будет все это чисто перепечатать, чтобы можно было читать! — сообразил он. — И все перевести на английский. Какой сумбур был у нее в голове, когда она писала: и русский текст, и французский… Кстати — почему французский?
— Она с детства очень долго жила во Франции, там и училась…
— Да? Я этого не знал. Не потому ли она, когда говорила из Канзас-Сити, вставляла именно французские слова?
— Конечно, поэтому! И подделывалась не под какой-нибудь другой, а под французский акцент. Я на это очень обратил внимание и очень думал об этом. Ведь это же тоже улика!
— Ну, улика не очень-то первоклассная!
— Согласен… Но я был доволен тем, что и этот кусочек прочно подходит к моей картинке!
Борс отложил листки в сторону, посмотрел на Табурина и опять улыбнулся.
— Должен сознаться, — сказал он, — что во всем этом меня чрезвычайно интересует еще один человек. Этот человек — вы!
— Я?
— Вы!
— Что же вас интересует?
— А вот что: как вам с самого начала пришла в голову мысль о Софье Андреевне? Почему и как вы заподозрили именно ее? Ведь у вас не было и не могло быть ни одной улики против нее. Даже косвенных указаний не было! Что было у вас дальше, ясно: после того, как появилось подозрение, вы начали рассуждать, обдумывать, прикидывать туда и сюда… Нашли кое-что, потом нашли еще больше! Но с самого-то начала? Откуда у вас взялось подозрение? Нюх ваш, что ли? Наитие? Интуиция? Что вас навело на мысль о ней?