МОИ ДРУЗЬЯ
Шрифт:
Я снял ее с трудом, потому что узкий воротник не проходил через плечи. Оставил я на ней только чулки, потому что, как я считаю, так красивей. И в журналах раздетые женщины всегда в чулках.
Наконец она вся предстала голой. Бедра выступали над подвязками. Позвоночник натягивал кожу на пояснице. На руке был след прививки.
Я потерял голову. Судороги, похожие на те, что сотрясают ноги лошадей, пробегали вдоль моего тела.
На следующее утро, около пяти, Люси меня разбудила. Она была уже
– Виктор, поторопись, мне нужно вниз.
Пусть и в полусне, но я сразу же понял, что она не хочет оставлять меня в комнате одного: доверия у нее ко мне не было.
Я поспешно оделся и, не моясь, последовал за ней.
Дверь она заперла на ключ.
– Подними штору.
Исполнив это, я сел, надеясь, что она предложит мне чашку кофе.
– Можешь идти, а то сейчас придут клиенты.
Несмотря на то, что теперь она была моей любовницей, я удалился, ни о чем не спрашивая.
С тех пор, когда я прихожу обедать, Люси меня обслуживает, как обычно: не более и не менее.
АНРИ БИЙАР
I
Одиночество меня угнетает. Мне бы хотелось иметь друга или даже любовницу, которой я бы поверял свои горести.
Когда шатаешься целыми днями ни с кем не говоря, вечером в комнате чувствуешь себя усталым.
За самую малость чувства я бы разделил все, чем обладаю: деньги моей пенсии, мою кровать. Я был бы таким деликатным с особой, которая доверила бы мне свою дружбу. Никогда бы ей я не перечил. Все ее желания были бы моими. Как собака, я бы следовал за ней повсюду. Она бы шутила, я бы хохотал; она бы впадала в грусть, я бы рыдал.
Доброта моя бесконечна. Тем не менее, люди, которых я знаю, этого не ценят.
Бийар не больше, чем другие.
Я познакомился с Анри Бийаром в толпе перед аптекой.
Толпы на улицах всегда вызывают у меня антипатию. Тому причиной страх оказаться перед трупом. Однако одна потребность, которая любопытством не являлась, отдает приказ моим ногам. Готовый закрыть глаза, я проталкиваюсь вперед вопреки себе. Ни одного из восклицаний зевак не пропускаю: пытаюсь понять прежде, чем увидеть.
Однажды вечером, часов в шесть, я оказался в толпе настолько близко к полицейскому, который ее сдерживал, что я мог различить кораблик города Парижа на его посеребренных пуговицах. Как во всех местах скопления народа, люди толкались задами.
В аптеке, в стороне от толчеи, сидел человек без сознания, но с открытыми глазами. Он был такой маленький, что его затылок лежал на спинке стула, а его ноги свисали, как пара чулок на просушке, носками к полу. Время от времени его зрачки совершали полный оборот. Многочисленные пятна покрывали перед его штанов. Булавка застегивала пиджак.
Суета аптекаря, почти полное безразличие, которое люди проявляли к одежде несчастного,
Женщина, завернутая в толстую шаль, пробормотала, озираясь:
– Это от слабости.
– Не толкайтесь… не толкайтесь, – советовал пожилой человек.
Коммерсантка, которая то и дело бросала взгляд на открытую дверь своей лавки, осведомляла публику:
– В квартале все его знают. Это карлик. Настоящие несчастные гордые, они напоказ не выставляются. Этот не интересный: он пьет.
И вот тогда мой сосед, на которого я еще не обратил внимания, заметил:
– И правильно делает.
Это мнение мне понравилось, я его одобрил, но так, чтобы только этот незнакомец заметил.
– Вот до чего доводят излишества, – сказал господин, который держал в руке пару перчаток с плоскими пальцами.
– Несчастные будут до тех пор, пока революция не сметет современное общество, – низким голосом произнес старик, который только что советовал не толкаться.
Полицейский, которому пелерина придавала загадочный вид, потому что скрывала руки, повернулся, и прохожие стали обмениваться взглядами в том смысле, что не разделяют мнение этого утописта.
– Все они этим кончают, – пробормотала домохозяйка, протез которой на секунду отделился от десен.
Другой господин, который непроизвольно имитировал гримасы лилипута, качнув головой, поддержал.
– Почему его не отправят в больницу? – спросил я у полицейского.
Я бы мог осведомиться у моих соседей. Нет, я предпочел спросить у полицейского. Мне показалось, что таким образом строгость закона заострится на мне одном.
Карлик закрыл глаза. Он дышал животом. Его дрожь сотрясала рукава и шнурки туфель. Нитка слюны свисала с подбородка. Под полурасстегнутой рубашкой различался, будто он был мокрым, сосок, маленький и острый.
Бедняга, несомненно, умирал.
Я взглянул на соседа. Он шерстил себе усы. Позолоченная пуговица застегивала воротник его рубашки. Худой, нервный, маленький, он был симпатичен мне, большому, сентиментальному увальню.
Наступала ночь. Газовые рожки, уже зажженные, еще не освещали улицы. Небо было холодной синевы. На луне были географические рисунки.
Мой сосед стал отходить, не простившись со мной. Мне показалось, что в его нерешительности была надежда, что я пойду вместе с ним.
Я поколебался секунду, как сделал бы любой другой на моем месте, потому что, в общем-то, я его не знал; вполне могло оказаться, что его разыскивает полиция.
Потом, не раздумывая, я его догнал.
*
Расстояние было таким, что у меня не хватило времени подготовить фразу. Ни слова не вырывалось у меня из моего рта. Незнакомец же не обращал на меня внимания.
Он шагал странно, наступая, как негр, сначала на каблук, а затем на всю подошву. За ухом у него была сигарета.