На сердце без тебя метель...
Шрифт:
И вплоть до Рождества Александр был уверен, что козыри при нем. Вернее, один — очаровательный козырь с белокурой головкой, из которого он без особого труда сумел вытащить все об его Иезавели. Да, он прекрасно понимал, что юная Лиди воспримет тот вальс совсем не так, как должно. Он знал. И знал, что она не откажет ему, несмотря на возражения своего Кербера, старой Зубовой, видевшей его насквозь.
Варвара Алексеевна была под стать ему — коли держала власть в руках, так пользовала ее для собственного удовлетворения. Она тут же поняла, зачем Александр явился на рождественский бал, даже не соизволив ответить на приглашение хозяев, и с какой целью он так настойчиво искал
«Ранее Дмитриевского преследовали женщины, теперь же он вынужден сделаться охотником… Подумать только!» — именно эта сплетня, обрастая сомнительными деталями, полетела после того бала из имения в имение. И не Александр был тому виной. Именно мадам Зубова, решившая надежно хранить необходимые ему сведения, вынудила его к действиям. Если бы она тогда сама рассказала, что знала, или позволила Лиди переговорить с ним, ничего бы не было. Никаких пересудов. Никаких обид. Никаких обманутых иллюзий.
Но она не позволила. А Александр так страстно желал найти свою Иезавель…
Да, быть может, ему следовало смягчить напор, понимая последствия своего поведения. Зная, как местное общество может истолковать все его настойчивые попытки встретиться с Лиди наедине. Но мадам Зубова решила сделать все, чтобы оставить его с носом. Не притворись она, что не знает, о чем Александр спрашивает на бале, не откажи она ему трижды письменно, не избегай разговора с ним, с явным злорадством наслаждаясь своим положением, ему бы и в голову не пришло действовать через Лиди.
Странным образом старуха не учла одного: Александр был умелым охотником, и это касалось не только зверя, азарт достижения цели всегда горячил ему кровь. Казалось бы, Варвара Алексеевна предусмотрела все, чтобы оградить внучку от преследователя. И даже пригрозила увезти ее в Москву, понимая, что Дмитриевский не посмеет ехать вслед. Но Александр знал, что то лишь пустые угрозы — Зубовы не владели имуществом ни в Москве, ни в Петербурге. Единственное, что могла предложить Лиди будущему супругу — доходное имение в местных землях да прелестную наружность. Правда, желающих претендовать на ее руку после рождественского бала заметно поубавилось — все понимали тщетность соперничества с графом Дмитриевским, несмотря на явное нерасположение к тому Варвары Алексеевны.
И это Зубова тоже нынче ставила в вину своенравному соседу.
— Вы сущий дьявол! Теперь-то я понимаю, отчего ваша невеста предпочла злословие браку с вами, — приехав с визитом в Пасхальное воскресенье, бросала она в лицо Александру слова, пропитанные ядом злости и разочарования.
Дмитриевский принял ее лишь из вежливости. Он торопился как можно скорее выехать в путь, и незваная гостья его только задерживала.
— Я не понимаю сути ваших претензий, мадам, — сухо проговорил он тогда, нетерпеливо барабаня пальцами по поверхности столика. Это было грубо и вне всяких приличий — так демонстративно показывать скуку и равнодушие к разговору, что только подогрело градус злости его собеседницы.
— Не понимаете? Вы сделали мою внучку предметом сплетен в уезде! А то и во всей губернии!
— Наш уезд невелик. А что до губернии… которой, мадам? Ручаюсь, Московской и дела нет, что творится в наших землях. Тверская же не так жадна до сплетен. Любое событие вскорости сотрет из памяти…
— Когда-нибудь
— Скажите же на милость, отчего такая горячность? — Александр иронично изогнул бровь. Уж слишком этот разговор напоминал отповедь, а он ненавидел, когда его начинали отчитывать, тем паче особы, не имевшие на то родственного права. — Я не бросил ни малейшего пятнышка на имя mademoiselle Lydie. Ее репутация чиста, как первый снег, разве нет?
— Я говорю сейчас не только о репутации. Хотя… полагаю, для такого человека, как вы, не существует ничего духовного. Упокой Господь душу вашего покойного батюшки, я рада, что он не дожил до сего дня, чтобы увидеть какого бесчувственного дьявола он породил на свет.
— Вы вольны говорить о моей особе все, что угодно, но прошу вас не тревожить покой моего отца.
Ледяной тон Александра несколько остудил горячность Варвары Алексеевны, заставив ее умолкнуть. Впрочем, молчала она недолго. Бросила взгляд за окно, где у крыльца дожидалась запряженная для поездки карета, а после проговорила тихо и зло:
— Надеюсь, вы никогда не добьетесь того, чего так страстно желаете!
Наверное, злой язык мадам Зубовой сыграл свою роль. А может, привычная спутница — удача действительно вдруг отвернулась от него. Но столь спешная поездка, не дававшая Александру ни минуты покоя, усиливая во сто крат бурю чувств, обернулась ничем. Убежденность в том, что он всенепременно получит желаемое, оказалась обманчивой.
Впервые в жизни Александр Дмитриевский познал вкус горечи поражения, а еще страх перед болью, которая утихала, только пожираемая всполохами гнева. La Belle упорхнула из замка la B^ete. И, как оказалось, навсегда. Во французских сказках Чудовище умирало от тоски и отчаяния. Но жизнь — не сказка. Тем он и оправдывал себя в редкие моменты сожаления из-за своего добровольного одиночества и приступов злобы. Обозленное Чудовище не может быть иным. Просто не может.
Александр помнил, какое почти юношеское возбуждение владело им, когда он правдами и неправдами сумел проникнуть в Москву, оставив офицеру на заставе изрядно золота и ассигнаций. Тот притворился, что не видит явного расхождения между бумагами на мелкопоместного дворянина из Тверской губернии и господином, сидевшим в карете за плотно задернутыми шторками. Офицер также не заметил богатой отделки экипажа, золотого набалдашника на трости путешественника и породистых лошадей в упряжи.
Во всей этой авантюре Александра подстегивал не столько азарт обмануть своих соглядатаев или московских жандармов. Его гнало в Москву желание пройти до самого конца вслед за нитью, которую, подобно Ариадне, вручила ему в руки Лидия. И если не найти Минотавра, который когда-то грозился сожрать его, то разыскать ту, что принадлежала ему, Александру, по праву. Разве нет?
Ступая в его спальню, отдавая себя полностью в его руки, клянясь ему, наконец, во всем том, в чем только может клясться женщина, Лиза стала полностью его. И отныне он должен владеть ей. Потому что он так хотел… он так хотел… В сказке Чудовище отпустило Красавицу по доброй воле. Он же ни на толику не обладал подобным великодушием. А потому кто может осудить его за желание во что бы то ни стало вернуть Лизу? Так думал Александр, по малодушию прикрывая истинные причины своей поездки.