На сердце без тебя метель...
Шрифт:
— Даю пятьдесят рублей!
Крестьяне притихли, но отвечать не спешили, несмотря на то, что целый воз сена стоил дешевле в десять раз.
— Шестьдесят рублей! И возница будет из ваших, ваше сиятельство! — крикнул кто-то из задних рядов. Люди стали озабоченно оглядываться. Стоявший у самых ворот высокий рыжий детина, судя по огромным кулачищам скрещенных на груди рук, мог не опасаться возражений и косых взглядов сельчан. — И скотину не возвращайте. Заразы нам не нать.
Александр нахмурился. Он мог заставить этих людей уступить своей воле — отдать телегу и лошадь
Он никому не доверил перенести Лизу из избы в телегу, которую рыжий мужик пригнал на двор. Презрел все возражения доктора, суетившегося вокруг больной во время очередного приступа. Когда Лизе стало легче, Александр ступил в горницу и осторожно поднял ее со скамьи, словно боясь сломать хрупкое, почти невесомое тело с безвольно повисшими тонкими руками. Лиза все еще пребывала в беспамятстве, прерывисто дыша, будто на груди у нее лежал тяжелый камень, и он впервые подумал, что не довезет ее в Заозерное живой.
— Мы ехать не в Krankenhaus? — решил осведомиться доктор, отъехав от деревни на изрядное расстояние. На лицо его, почти такое же бледное, как у Лизы, понемногу возвращались краски. Он обеспокоенно взглянул на Александра, который старался удерживать коня рядом с медленно плетущейся телегой. — Это Cholera, граф. Вы сообщить в уезд. Больная — в Krankenhaus. Так быть должно.
— Нет, — отрезал Александр, обернувшись на своих людей. Те по его приказу скакали в отдалении, чтобы избежать риска заражения. Если же доктор будет продолжать упорствовать, ему все-таки придется призвать их для подмоги. — Вы не знаете точно, что болезнь — именно холера… Разве в том случае не должно быть жара? Барышня же холодная, как вода в роднике. Это просто желудочная!
— Глупо говорить! — так же резко парировал Вогель. — Я знать точно! Фройлян болен. Это Cholera! Глупо ехать в ваша земля — все заболеть и умереть. Нужен Krankenhaus.
— Никакого вашего кракена, что бы то ни было! — вспылил Александр, а потом отъехал в сторону и поманил к себе одного из людей.
Его личное касалось только его самого. Доктор прав — подвергать опасности других никак не должно. Следовало позаботиться о своих людях, потому ехать в имение было опасно. Оставался один выход, и Александр твердо намеревался его использовать.
Он не отпустит Лизу. Ни за что. Не теперь, когда она была так близко и так беспомощна. «И ежели суждено ей перенести все это, я буду рядом», — размышлял Александр, безмерно удивляясь собственной решимости. Когда была больна Нинель, он старался отстраниться от ее болезни, возвращаясь только, когда она шла на поправку. Видеть Oiselet[361] больной и слабой для него было сущей мукой. Потому Александр даже не успел проститься с женой: когда Нинель умерла, он находился в отъезде…
В этот же раз даже на миг упустить Лизу из вида было для него немыслимо. Почему-то казалось,
Везти Лизу в основной дом Дмитриевский не решился, понимая всю тяжесть последствий. Он готов был нести ответственность только за свою жизнь, потому отпустил людей еще при подъезде к Заозерному, приказав, чтобы проветрили парковый флигель. Именно в нем он планировал держать Лизу вплоть до ее выздоровления.
У флигеля Александра встретил его верный камердинер. Платон в одиночестве сидел на ступенях крыльца, задумчиво покусывая травинку. При приближении телеги и сопровождавшего ее хозяина, старик поднялся на ноги и быстро шагнул вперед, чтобы взять под уздцы коня. Александр спешился. По сдвинутым у переносицы кустистым бровям Платона он без труда прочитал недовольство старого слуги.
— Ты один? — удивленно спросил Дмитриевский, взглянув на флигель с распахнутыми окнами.
— Да Алексашка-болтун, — Платон в раздражении махнул рукой. — Он не только наказ передал, но и всей дворне разболтал, что ваше сиятельство заразу везет. Люди боятся. Дозвольте мне остаться за барышней ходить.
— Мне бы лучше девку в помощь, — Александр уже хотел было двинуться к телеге, где лежала Лиза, но был остановлен Платном за рукав сюртука. Жест камердинера заставил Александра в удивлении остановиться — никогда прежде старый слуга не позволял себе такой вольности.
— Я сам буду ходить за ней, не смотрите, что стар. Распорядитесь девку прислать в подмогу. Не надобно вам самолично, коли это синемордая, как Алексашка болтал. Сколько выкосила ента дрянь среди нашего брата в походе на турков с батюшкой фельдмаршалом Михал Ларионычем! Не надобно вам к мору тому лезть, не гневите Бога…
— Ты видел прежде эту болезнь?
— Не шибко уверен, что та самая дрянь, но… При заразе ентой лицо аки у покойника какого становится. Синеет прям. Корчи бывают. А еще… э-э-э… постоянно худо — кишки наружу так и просятся…
— Фройлян есть дурно! — позвал Александра от телеги доктор. — Время терять нельзя! Надо вода. Много вода! Надо кровь пускать. Время уходить — мы терять.
Они действительно теряли время. Дмитриевский не стал более медлить — обошел Платона и легко подхватил Лизу с сена, а потом отнес в дом и уложил на постель, которую успели переменить к их приезду. Показалось ли ему после рассказа старого слуги, или черты ее и впрямь заострились, выдавая болезнь? Однако лицо ее по-прежнему покрывала бледность, никакой синюшности, и Александр отогнал от себя худые мысли.
Из окна он наблюдал, как тревожно поглядывают на дом дворовые, что привезли к флигелю бочку с водой после того, как доктор потребовал для пациентки холодную ванну. Глядя на их растерянные лица с высоты второго этажа, он убеждал себя, что не совершил ошибки, привезя больную холерой в имение.
Александр чувствовал ответственность за своих крепостных. Так воспитал его отец: «Они, как дети. Относись к ним так же. Заботься о них, покрывай их нужды, наказывай в случае провинности. Но всегда помни — они, как дети, всегда слабее тебя…»