На сердце без тебя метель...
Шрифт:
Лекарство лилось мимо рта. А после, во время очередного спазма, Лиза и вовсе выплюнула его, как это бывало прежде с водой, вином и бульоном, что пытались в нее вливать для поддержания сил. Зато судороги после этого приступа прекратились.
— Ваше сиятельство, — тронул Александра за плечо Платон. — Ваше сиятельство… тут отец Феодор…
— Зачем он здесь? — резко спросил Дмитриевский, с трудом сдерживая злость. На все и всех, но в первую очередь — на собственное бессилие.
— Дохтур за ним послали. Говорят, барышне нужно… — он осекся под тяжелым взглядом Александра.
— Отошли его прочь!
— Но барышне нужен…
— Вон
— У граф есть сердце? — вклинился доктор.
Он только что проверил пульс Лизы, и теперь над ней хлопотала Мелаша, приводя в порядок после приступа.
— Фройлян слаб. Очень слаб. Нужен пускать кровь, но фройлян не жить…
— Значит, не пускайте ей кровь! — тихо прошипел Александр, чтобы не потревожить Лизу.
— Дурной кровь нужен выйти! — таким же злым шепотом ответил Вогель. — Не любить мое работа — я уехать!
— Дело не в том, — оборвал его Дмитриевский. — Этими кровопусканиями вы ее делаете слабой, вы губите ее. Она и так… Есть ли иные средства лечения?
— Вы хотеть фройлян умереть? — доктор с вызовом изогнул бровь, и Александр с трудом удержался, чтобы не ударить его.
— Я хочу, чтобы она жила, — проговорил он тихо, стараясь не показать чувств, бушевавших в его душе. И повторил спустя пару мгновений, сумев обуздать их: — Хочу, чтобы жила. Быть может, есть иные средства? Она тает на глазах. Эти приступы дурноты… судороги… Я сделаю все, чтобы она жила. Хотите, я построю вам новое здание больницы? Я знаю, что старая еле стоит, Журовский постоянно просил о помощи. Я построю новое здание из камня… я куплю все, что пожелаете… и вознаграждение! Желаете, я выплачу вам достойное содержание, и вы сможете оставить практику в провинции? Устроитесь в Москве или в столице. Я помогу вам, в чем пожелаете. Только помогите мне! Слышите меня? Помогите мне!
Отчаяние и страх, давно забытые им чувства, вдруг снова захлестнули Александра с головой. Он так сильно сжал предплечье немца через ткань сюртука, что тот отшатнулся, поморщившись от боли, и поспешно проговорил:
— Я понимать, я все понимать. Но я не есть Gott. Я попробовать другой средство, хорошо? Но граф понимать, что я не есть Gott, хорошо?
Ночь Лиза пережила. Дмитриевский пренебрег всеми мыслимыми правилами bon ton и ночевал в спальне возле ее кровати.
Около полуночи Мелашу скрутил приступ — болезнь выбрала ее следующей жертвой, и теперь доктору приходилось ухаживать за обеими. Но Александр остался у Лизы не только по этой причине, он просто хотел быть рядом с ней. Даже брезгливость отступила, уступая место иным чувствам, когда Лизу порой выворачивало через силу влитым бульоном или красным вином. Он вытирал мокрой тряпицей ее лицо, руки, грудь, вливал в нее лауданум или впихивал кусочки сахара, смоченные камфорным спиртом.
— Вы понимать, что она выбросить все вон, да? Но если нет, это остановить рвота. Успокоить der Magen… м-м-м… живот, — приговаривал доктор. — Давать пить. Много. Нет вода — умереть.
На рассвете у Лизы снова начались судороги, но в этот раз Вогель только отдал распоряжения из соседней комнаты, не желая отходить от другой больной, которой стало намного хуже. Растерянному от собственной беспомощности Александру пришлось самому сдерживать Лизу во время приступа, который вырвал ее из сонного состояния. И, видимо, в этот раз боль чувствовалась еще сильнее, потому что сухие рыдания, рвавшие грудь Лизы, стали громче, дыхание более хриплым и тяжелым, а тело выгибалось все чаще и резче.
— Мне
Александру только и оставалось, что приподнять ее в кровати и прижать к себе, успокаивающе шепча что-то прямо в ухо, пока Платон удерживал ее ноги. Им казалось, что, обездвижив члены, они уймут ужасные судороги и хоть как-то облегчат ее страдания.
Александр не выпустил Лизу из своих рук, даже когда приступ прошел, а она безвольной куклой поникла у него груди. За прошедшие сутки кожа ее стала только бледнее, а под глазами залегли синие тени, выдавая тяжесть болезни. Пульс едва прощупывался в тонких ниточках вен на запястье. И именно тогда, на рассвете второго дня, Александр почувствовал, что его уверенность в счастливом исходе стремительно тает. Особенно, когда в спальню заглянул Платон, посланный за подогретым вином, чтобы хотя бы немного восстановить силы Лизы.
— Дохтур просит отца Феодора. Мне сходить? — спросил старый слуга у Александра и, будто прочитав его мысли, добавил: — Не для барышни. Для Мелаши. Кончается та…
Меланья умерла около полудня, когда за окном уже вовсю светило яркое летнее солнце. Отходила тяжело. В отличие от Лизы, она до последних минут пребывала в полном сознании и чувствовала не только приближающуюся смерть, но и всю боль, с которой холера вгрызалась в ее тело. Только после самого последнего приступа Мелаша впала в беспамятство, а спустя некоторое время ее хриплое дыхание затихло.
— Есть еще больной? — обеспокоенно спросил Вогель. Убедившись, что пульс Мелаши не прощупывается, а зеркало не запотевает от дыхания, он отошел от умершей к Александру и отцу Феодору, наблюдавшим за его действиями.
— Насколько мне известно, пока никто не выказывал жалоб, — ответил иерей. — Но вы же знаете крестьян, они до последнего не скажут правды…
— Надо сказать власть! — решительно заявил доктор. — Второй больной. Первая смерть. Das ist die Seuche[364]. Надо сказать власть!
— Нет, — решительно отмел его доводы Александр, старательно пряча в глубине сознания услышанное про «первую смерть». — Мы не будем сообщать в уезд. Две больные — это еще не признак эпидемии. Будет больше — всенепременно уведомим. Пока же будем хранить молчание.
— О смерти несчастной все едино узнают, — возразил отец Феодор. — Кто-то же должен подготовить ее к погребению, как полагается.
— Мы никого сюда не пустим. Никто не подойдет к покойнице. Неужто не понимаешь, что так заразу можно разнести по всей округе? И тебя это тоже касается, отче, — резко заметил Александр. Его нервы были натянуты до предела. Да, Лиза немного затихла, а ее желудок задержал воду и вино уже на несколько часов, но… Нынче ему хотелось думать только о том, как вырвать ее из рук смерти, что уже шагнула в этот дом, а не обсуждать то, что его не касалось.
Но, встретившись взглядом с отцом Феодором, он устыдился своих мыслей. Меланья была его крепостной. Ему полагалось позаботится о ее похоронах, раз уж не сумел сохранить ей жизнь. Однако пустить сюда кого-либо на возможную смерть он не желал.
— Я подготовлю Меланью к погребению, — отозвался от дверей Платон.
Александр не удивился его словам. Его верный слуга хоть и стоял выше остальных дворовых, знал всех девок, прислуживающих в имении, и по-отечески опекал их. Бывший солдат, он не имел своих детей — барин стал для него сыном, а сенные девушки заменили дочерей.