На всех фронтах
Шрифт:
Наши с ним отношения постепенно входили в нужную колею. Я исправно изображал унтер-офицера, он — строгого майора. Учиться приходилось многому. Особенно интересно проходили уроки немецкого языка. Майор знал много стихов, пел разные песни и требовательно относился к их заучиванию. Я мог запомнить на всю жизнь самые длинные формулы, но на стихи у меня была плохая память.
Наконец он понял, что мои мозги годны только для расчетов, техники и военного дела.
— Вы редчайший экземпляр филологической тупости, — как-то заключил он в сердцах.
Я
— Jawohl!
Он понял также, что у меня есть другие достоинства, которые следует развивать, и принялся это делать с удивительным упорством. Буквально не по дням, а по часам я становился истинным унтер-офицером: исполнительным, пунктуальным, инициативным в штурманских делах, схватывающим на ходу все хитрости воздушной разведки. Одного я не понимал: куда он клонит? Зачем ему делать из меня истинного немца? Однако быть с ним вместе мне становилось все интереснее и интереснее. Он знал многое. Интересно пересказывал содержание романов европейской классики. Я мог слушать его часами. Его необъятные знания полонили меня. Пожалуй, они-то и стали причиной безропотного подчинения его авторитету. Более того, я стал искать с ним встречи.
…В избе творилось что-то невообразимое. Женщина то истошно кричала, то униженно умоляла отпустить ее с богом.
— Что будем делать? — спросил у меня комиссар.
— Расстрелять, — ответил я и отошел к краю стола.
Женщина умолкла, со страхом глядя на мой Железный крест. Я подошел к ней и в упор процедил:
— Вы можете говорить по-человечески или нет?
— Ой, как же, могу, все могу, только отпустите до хаты. Да за что меня так, за любопытство? Ну как же, летает и летает какой-то самолет. Ныр — и нету его. А вот был и весь вышел. Простите бабу глупую. Не видела я никогда его близко, вот и пришла поглядеть.
Выяснилось, что она жена председателя сельсовета. Было решено поехать проверить ее слова и заодно сдать донесения. Поручили это мне, Верочке и Соловьеву. Соловьев бесцеремонно втолкнул в машину задержанную и, поставив между ног автомат, стал ждать, когда я сяду с другой стороны. Быстро переодевшись, я схватил документы, карту, получил от комиссара указания, как и что делать на узле связи.
Ехали молча. Баба искоса поглядывала то на Соловьева, то на меня. По ее представлениям, здесь было что-то нечисто. Один был всамделишный красноармеец, вероятно, напоминавший ей мужа, другой чистый оборотень — то советский летчик, то немецкий офицер.
Подъехали к покосившемуся дому. Навстречу вышла старенькая женщина и стала, всхлипывая, обнимать Верочку. Соловьев, как монумент, сидел неподвижно, безучастно глядя вперед.
В доме стояли два телеграфных аппарата СТ-35 и несколько телефонов, Верочка зашла в боковую дверь. Мне пришлось ориентироваться самому.
— Кому здесь донесение передавать? — обратился я к сидящему в углу человеку средних лет.
— А вы кто такой?
— Я? — И тут я понял, что у меня нет имени. Я просто
Человек вышел из-за стола, внимательно рассматривая меня. Он нажал под крышкой стола кнопку, и в дверях вырос плечистый красноармеец с синими петлицами. Он подошел ко мне и, оттирая грудью в угол, взял донесения. Это уже было слишком. Во мне вспыхнули старшинские привычки ставить рядовых на место, когда они забывают о субординации.
— Это еще что за новшество в армии! — оттолкнул я его и выхватил донесение.
Красноармеец схватил меня за руку и ловко ее вывернул.
— Потише здесь, а не то… — И он, прижимая меня к стене, спокойно отобрал документы.
В это время отворилась дверь и вошла Верочка.
— Симаков, вы свободны!
Красноармеец отпустил мою руку и, расправив складки гимнастерки, деловито вышел из комнаты.
— Володя, вы и тут успели повздорить? С вами не соскучишься.
Человек в очках стоял перед ней навытяжку и ждал распоряжений. «Вот чудеса, — подумалось мне. — Наверное, Верочка не просто радистка».
— А вы куда смотрите, Архипыч?
— Да как же, Вера Павловна. Подозрительным он мне показался. Сапоги немецкие, посреди все русское, а сверху опять же немецкая пилотка…
Уточнение деталей донесений по аппарату заняло немного времени. Сразу видно было, что на той стороне провода опытный авиатор, знающий свое дело. «Передайте исполнителям, — стучал аппарат, — большую нашу благодарность за то, что они обнаружили танковую дивизию…» Все мелкие невзгоды остались где-то там, далеко… От радости я крепко поцеловал Верочку. Она радостно улыбалась.
— Понимаете, Верочка, а мой майор говорит, что наши данные для Красной Армии бесполезны. Все равно нечем отражать танковые атаки. Это мы еще поглядим, как нечем! Найдется, все найдется…
Потом мы поехали искать дом задержанной.
— Вот, вот моя хата, — затараторила она, когда мы подъехали к беленому дому с соломенной крышей.
Мы вошли в дом. Кругом была идеальная чистота. С лавки, кряхтя, поднялся хозяин.
— Ой, чоловик мой! — Она бросилась обнимать его.
Хозяин властным жестом отодвинул ее в сторону, спросил:
— Зачем пожаловали, Вера Павловна?
— Да вот хотим выяснить, чья это будет женщина.
— Как чья? Моя жонка… Да цыц ты, балаболка!
Вера все рассказала в общих чертах. Хозяин почесал затылок:
— И чего тебя черти носили в такую даль, а?
Женщина пыталась оправдаться. Хозяин стал надевать сапоги, не перебивая жену. Понять же что-либо из ее слов было просто невозможно. Наконец он своей широкой рукой прикрыл ей рот:
— Будя! Ясно! Шпионов искала… — И, уже обращаясь к нам, не торопясь объяснил, в чем дело.
Я диву дался, как он расслышал все это в скороговорке жены.
— Так как же нам быть?
— В тюрьму ее! — грозно прогремел председатель сельсовета, а сам заговорщически подмигнул нам.