Надина коза

В большой детской было очень тихо; у окна, за столом, сидела няня Софья и шила детский передничек, а толстая, рыженькая Надя, которой было всего 5 лет, сидела посреди комнаты на ковре и угощала двух кукол чаем; чай был воображаемый: она из пустого чайника наливала в пустые чашечки и делала при этом: «тсс» и иногда «тшуу», чтобы изобразить, как шумно или тихо лился чай, затем она подносила чашки ко рту кукол и очень просила их не обжигаться и не проливать на платье. Одна кукла, с чёрными волосами, должно быть, понимала, о чём её просит Надя и сидела смирно, точно вытянувшись в своём кресле. Другая хотела спать или капризничала, но она всё время ползла с дивана на пол или падала на бок. Светлые волосы

её были растрёпаны, но большие голубые глаза глядели очень весело. Наде надоело такое поведение, и она уже хотела взять виноватую, наказать её и отнести в кровать, когда, вдруг, по коридору послышался шум, топот, дверь в комнату распахнулась, и в детскую вбежали три мальчика. Это были три брата Нади: Андрей, Ипполит и Феодор; все они были старше её и потому, к её величайшему горю и зависти, имели свою большую классную комнату, которую часто превращали в крепость, запирали в ней двери, называли их городскими воротами и поднимали там шумные, весёлые игры. В такие часы девочка не находила себе покоя. Напрасно няня выдумывала для неё всевозможные игры, Надя стремилась туда, где так отчётливо раздавалась команда старшего брата Андрея, где слышались весёлый хохот Ипполита и топот неуклюжего, толстого Феди. По праздникам Софьюшке было ещё труднее удержать свою воспитанницу, потому что тогда из гимназии к мальчикам приходили ещё три двоюродные брата: Викторушка, Евгеша и Саша. Эти мальчики были сироты, и отец и мать Нади брали их к себе из гимназии.

Мальчики вбежали с шумом, и все трое бросились к няне.

— Нянечка, — кричал Ипполит, — не пускай к нам сегодня Наденьку, мы можем её ушибить, когда развозимся!

— Не ходи к нам, — предупреждал сестру Федя, — а то они, гимназисты, сильные, вздуют тебя.

— Если ты, нянька, — с расстановкой заявлял Андрей, сжимая кулаки и блестя глазами, — пустишь к нам девчонку, так уж пусть она не ревёт и не бежит жаловаться, если мы ей бока намнём! Сегодня у нас будет большая война, все городские ворота будут заперты, я сам расставлю стражу и буду обходить, женщин будем расстреливать, если будут пытаться проникнуть к нам. Слышала? — и, грозно сдвинув брови, он важно прошёл дальше.

Няня, по шевелящимся губам своей воспитанницы и её возбуждённому лицу, хорошо понимала, какую прелесть имела для Нади эта война, и каких страшных усилий будет ей стоить удержать девочку в детской и не дать проникнуть туда, за городские ворота.

— Не больно-то мы и рвёмся к вам, как бы вы к нам не запросились! Мы с барышней в детской сидеть будем, принесём себе разных гостинцев, сказки станем рассказывать… — и, говоря это, она наблюдает за Надей, но увы! — сердце девочки горело одним желаньем — быть там… с мальчиками, с шестью весёлыми разбойниками, крики и хохот которых так страшно заманчивы.

— Я тоже хочу играть в войну! — робко заявляет Надя.

— В войну? Ты — девочка! — Андрей презрительно хохочет и подходит к ней. — Знаешь ли ты, что из каждого осаждённого города прежде всего удаляют женщин и детей!? Всегда! Понимаешь? Как же я могу дозволить, чтобы мои войска, которые будут брать сегодня приступом город, где запрётся Евгеша со своим войском, стреляли по женщинам? Нянька, втолкуй ей это!.. — и тряся плечами как генерал, надевший впервые густые эполеты, Андрюша уходит; за ним, полные покорного восхищения, идут Ипполит и Феодор.

Ничто — ни краснобокие яблочки, ни прыжки Надиной собаки Душки, ни нянина ласка, — не могут утешить девочку в том, что она не увидит, как приступом берут город, как Евгеша с войском будет защищаться, и она горько плачет и топает ногами от бессильного гнева.

— Натальюшка пришла и что-то принесла барышне от бабеньки, Доротеи Германовны, — докладывает горничная Марфуша, забежав в детскую.

Мигом слёзы Нади высыхают, няня наскоро

утирает ей лицо мокрым полотенцем, оправляет фартучек и ленту, связывающую снопом её густые, рыжие волосы.

Натальюшка — это любимая горничная бабушки, её ровесница, никогда не расстающаяся с ней. Тихая, маленькая, сморщенная, выглядевшая гораздо старше бабушки, беззаветно преданная ей, старушка всегда являлась в детскую с подарками или приглашениями в гости к бабушке.

Натальюшка вошла степенная, помолилась на образа, поцеловала Надину ручку, потом уже поцеловалась с няней и расспросила её, почему у барышни личико раскраснелось.

Надя очень любила Натальюшку и потому уселась у неё на коленях, пока нянечка побежала готовить гостье кофе, и рассказала ей всю обиду.

— И… и… есть о чём горевать! Мало вам, золото моё, шишек-то наставили в войнах своих, — утешала её Натальюшка, — забыли, как два дня в кроватке лежали, когда Викторушка вам деревянным мячом в голову угодил? Тоже вас тогда с галдареечки увести не могли, всё прыгали глядеть, как они со двора бомбардировали, а другие сверху защищали крепость из карточных домиков, допрыгались… За дохтуром Карлом Карловичем посылали, а кто плакал, как они заставили своим раненым корпию щипать, а потом оказалось, что корпия-то эта самая — шерсть с вашей Душки была, весь хвост ей, все бока повыстригли, срам было собаку на улицу выпустить… Оставьте их, барышня ненаглядная, посмотрите лучше, что бабенька-то вам прислала, вы такой штучки и не видывали, заграничная, в швейцарском магазине куплена… Давай, няня, развяжем диво-то, что я привезла нашей Наденьке.

Вошедшая с кофе няня поставила на комод поднос и принялась развязывать большой пакет.

Из тонкой бумаги первыми показались золотые загнутые рожки, потом большие блестящие глаза, головка в белой шерсти с розовым длинным ртом, широкий, голубой ошейник с бантом, туловище блестящей, мягкой шерсти и четыре стройные ножки козы — без доски, без этой противной доски, которая отнимала всякую иллюзию; колёсики оказались вделанными в копытца… Когда это чудо освободилось от верёвок и бумаги, Натальюшка взяла игрушку за повод, и — о, чудо!.. Коза поехала на колёсиках, передвигая ножками, а когда она нагнула ей голову, нижняя челюсть отделилась, и в комнате ясно прозвучало:

— Мэ-кэ-кэ-э.

— Живая? — спросила Надя шёпотом.

— Не живая… Где в комнату живую пустить! — отвечала Натальюшка. — А сделана на манер живой… Царская игрушка! Вот как бабушка вас утешить хочет! На улицу с собой возьмёте, так все ребятишки за вами побегут, потому — невидаль!

Девочка села на пол возле козы, сперва молча рассматривала её, тихонько дотронулась пальцем до её чёрного носика; носик был сух и тёпел; у Душки он всегда холодный и влажный, затем она решилась потянуть её за морду: рука Нади задрожала и живо отдёрнулась, когда послышалось новое «мэ-кэ-кэ», и вдруг девочка залилась хохотом и стала снова и снова уже смело тянуть козу за голову, храбрости придала ей Душка, влетевшая в комнату с прогулки и залившаяся лаем при виде козы. Надя толкнула игрушку, та покатилась на колёсиках, передвигая ногами, а Душка от страха забилась под кровать, а оттуда лаяла с ожесточением и в то же время трусливым визгом.

— Барышня, мамашеньку бы не обеспокоить нам? Цыц, Душка, глупая! Думает, вы себе новую собачку завели…

Надя уже совершенно освоилась с козой, целовала её в самую розовую мордочку и перебирала так весело звонившие бубенчики, которыми был убран весь ошейник. Может быть, отдавшись вся радости новой игрушки, она забыла бы и войну, и обиду, нанесённую ей братьями, но няня нечаянно указала новый путь к достижению заветной цели.

— Если бы теперь братцы узнали, какая у нас игрушка, — сами бы поклонились, только дай поводить за поводочек!