Наемник

Мишель Маннон

Изменился и Шелби. Тьма стала медленно расползаться по нему, как лишайник после сезона дождей, и никакой наивный оптимизм не может заглушить тяжелое предчувствие: грядут неприятности.

Я вздыхаю, услышав в трубке переход на голосовую почту. «Где бы ты ни была, следи за небом, — говорю я в пустоту. — Скоро грянет». Прикусываю губу, мысленно проверяя миску с тестом для кексов, оставленную в холодильнике, и ненавязчиво напоминаю ей о сегодняшней дате. «Возвращайся домой, когда сможешь, ладно?» Пауза тянется, и я колеблюсь, стоит ли упоминать незнакомца. Решаю — нет. Не стоит будить

в ней ее гиперопеку, я и так знаю, как она беспокоится о моей «неопытности в реальной жизни».

Мы вышли из одной утробы, нас связывают общие черты — светлые волосы, голубизна глаз, длинные ноги и склад ума, склонный к науке: ее стихия — химия, моя — биология. Но наши души отлиты из разного металла.

Да, мой упрямый позитив сводит ее с ума. Как и моя способность к состраданию, которая, по ее мнению, делает меня уязвимой мишенью.

«Доброта — это не слабость», — тихо напоминаю я себе, кладя телефон на место и, преодолевая почти физическое желание вновь подкрасться к двери, прохожу мимо нее на крохотную кухню. Нужна сила, чтобы оставаться доброй в мире, полном заблудших душ, чья единственная цель — нажива. В мире, где позабыли о том, что по-настоящему важно. Честность. Сострадание. Эмпатия.

Разумеется, я не Далай-лама. Не работаю в благотворительной столовой и не зажигаю лишних свечей в церкви. У меня, как и у Кайли, полно своих тараканов. Я часто настолько погружаюсь в свои мечты, что становлюсь эгоцентричной, а мой перфекционизм порой граничит с манией.

Она говорит, что я сама нарываюсь на разочарование, что мои розовые очки рано или поздно разобьются. Конечно, в те редкие минуты, когда мы выныриваем из своих миров, мне кажется, что это она смотрит на меня сквозь кривое, закопченное стекло.

На мои губы наплывает улыбка, когда я представляю ее: голова набок, губы поджаты в этой знакомой, слегка снисходительной манере старшей сестры, а на переносице — очки в дымчатой оправе, будто прописанные законченному пессимисту. Надеюсь, она проверит сообщения, вспомнит про день и поспешит домой, чтобы отметить его со мной.

Тянусь к конверту из Государственного университета Сан-Диего, разворачиваю его. Впервые за мои девятнадцать лет — а с сегодняшнего дня уже двадцать — меня приняли. Да еще и с полной стипендией. Неплохой подарок на день рождения.

Дверца холодильника открывается с тихим вздохом, и я достаю миску с тестом. Фирменный рецепт семьи Смит. Кексы — наша нерушимая традиция, наш способ праздновать.

В одиночку или нет.

Хотя сегодня ты не совсем одна.

Он — сосед? Друг Кайли?

Я научилась быть осторожной с тех пор, как убили отца, с тех пор, как заболела мама, с тех пор, как Кайли ушла в себя, стала жесткой и скрытной. Бросив взгляд на письмо о зачислении, гордо висящее на холодильнике — маяк и напоминание о том, кем я хочу стать, — я не могу отделаться от мысли, что, возможно, пора перестать бояться. Сегодня мой день рождения, так почему бы не проявить смелость? Не пригласить загадочного красавца разделить со мной кекс и, может, даже слегка пофлиртовать? Разве не так поступают смелые, хоть и наивные девушки?

Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайли может обвинять меня в безрассудном оптимизме —

это ее слова, — но я не дура. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы отмерить в каждую формочку идеальное количество теста, ведь от этого зависит, получится ли кекс воздушным и влажным внутри. Миссия выполнена, противень скользит в раскаленное нутро духовки, а я привожу в порядок кухню. Шестнадцать — всегда повод для праздника. Но двадцать — это нечто иное, рубеж, который ощущается в костях. В двадцать прощаешься с отзвуками детства и делаешь шаг во взрослую жизнь, где к тебе начинают относиться всерьез. Это возраст, когда мечты перестают быть просто картинками в голове.

И я вступаю в него с распахнутой душой и огромными надеждами. Мне двадцать, а меня еще ни разу не целовали.

Да, печально, но факт. Парни в моей жизни — по большей части товарищи по учебе. Меня всегда больше интересовали организмы, чем оргазмы; с биологической точки зрения, последнее вряд ли достижимо от простого поцелуя, хотя мне смертельно любопытно проверить эту теорию и, если повезет, доказать ее ошибочность. Я займусь этим, когда осяду под теплым калифорнийским солнцем. Получу диплом, но не стану лабораторной затворницей. Выйду на пляжи, буду вести исследования под открытым небом, в водах Сан-Диего. Рискну. Поживу на полную. Поцелуюсь. Испытаю тот самый оргазм. Я предвкушаю все возможности, что откроются передо мной в мои бурные двадцатые.

Чистая миска вертится в моих руках, я переворачиваю ее вверх дном и ставлю на сушилку.

Затем начинаю бесцельно постукивать носком ноги об пол.

Перебираю в голове все причины, почему не стоит этого делать.

Пока здоровое, неистребимое любопытство снова не затягивает меня, как воронка, обратно к двери, к этой щели в занавеске.

Я не понимаю, как он угадывает мое присутствие — шестое чувство, инстинкт хищника?

— но на этот раз он оборачивается. Поднимает голову. И наши взгляды сталкиваются в пространстве, разделенном лишь хлипким стеклом.

Тяжелый, влажный воздух в трейлере внезапно сгущается, словно превращаясь в сироп. В висках начинает стучать, дыхание перехватывает.

Теперь его капюшон натянут на голову, и это лишь усиливает ауру опасности, что сочится из него каждой порой. Его взгляд пронзает стекло и застревает во мне, исследуя, прожигая своей ледяной интенсивностью. Высокие скулы обрамляют нос с легкой горбинкой, которая явно не раз была сломана. Подбородок покрыт темной щетиной, будто бритье — последнее, о чем он думает. Губы пухлые, но сжаты в тонкую, неумолимую линию.

По спине пробегает холодок знакомого, тягостного беспокойства. Такое же чувство было тогда, когда меня разбудили три оглушительных хлопка, когда я крепко спала на диване. Я замерла, каждое мускул напряжен, прислушиваясь к тишине, которая нависла следом. Думала, не детвора ли с фейерверками, или, что хуже, не раздались ли выстрелы. «Хэппи Таймс» — не самый фешенебельный район, но здесь обычно царила сонная тишина. Я выглянула в окно, но не увидела ничего. Целый час пролежала в темноте, слушая каждый шорох, сжав в руке телефон, готовый набрать 911. Только убедившись, что угроза миновала, я смогла снова заснуть.