Немезида
Шрифт:
Вскоре после этого люди начали уезжать. Хелена сказала мне, что это потому, что меня считали скупым. «Все шепчутся, что всё было бы совсем иначе — они имеют в виду, что им дали бы больше денег, — если бы Фестус выжил».
Меня это устраивало. Но многие просто ушли, потому что еда и питьё заканчивались. А их было предостаточно. Часть еды оседала в карманах людей.
Каждый, кто приносил с собой салфетку, следил за тем, чтобы она была нагружена.
«Клянусь, там были какие-то „скорбящие друзья“, которые специально приходили с корзинками», — пожаловалась
«Маркус, дорогой, я же член семьи. Любой оставшийся тарт с яйцом и анчоусами — мой!» Она слегка отступила. «Ты ведь не хочешь, чтобы всё пропадало?»
Елена опознала адвоката моего отца. Как только мы закончили прощаться в портике, она привела его ко мне в дом.
Он был на удивление молод, лет двадцати пяти. Он представился как Септимус Парво. Акцент у него был приличный, хотя и не вычурно аристократичный; казалось, будто он научился говорить у учителя ораторского искусства, получив простонародное воспитание. Одет он был опрятно, манеры вежливые. Он рассказал мне, что избегает жестоких судебных разбирательств в базилике Юлия, работая тайным семейным адвокатом.
«Тогда я буду держать ваше имя под рукой. Я сам информатор. Возможно, мы сможем заключить сделку». Скрытое удивление на лице Парво напомнило мне, что большинство людей ожидало моей отставки. Мне ещё слишком рано было быть уверенным,
хотя я думала, что Елена, скорее всего, права: работа всегда будет требовать меня.
«Ты слишком молод, чтобы составить завещание моего отца, Парво, если дата верна?»
«Нет, это сделал мой покойный отец. Мы много лет работали с Дидием Гемином — мы всегда называли его так. Или ты предпочитаешь говорить Фавоний, Фалько?»
«Честно говоря, я только что назвал его неисправимой свиньей».
Молодой человек сохранял бесстрастное выражение лица. Ему удалось не оглядывать салон, в котором мы находились: стены были унылыми, потому что папа никогда не платил за фрески, но комната была украшена великолепной коллекцией мебели. Учитывая, сколько я только что унаследовал, Парво, возможно, недоумевал по поводу моего поведения.
К нам присоединилась Елена. Она вела Талию. Впервые я видела, чтобы эта цирковая артистка нервничала. Обычно она была столь же наглой, сколь и величественной, даже когда не была закутана в своего питона.
«Это Талия, Парво. Вы знакомы?»
Она была высокой, эффектной женщиной с мускулистыми, словно причальные балки, бедрами, которые невозможно было не заметить сквозь бахромчатый плащ, едва прикрывавший её подтянутое тело, мини-юбку и туго зашнурованные цирковые сапоги. Столкнувшись с этим видением, Парво дернулся, словно понял, что Талия ест таких мужчин, как он, в качестве закуски перед обедом. «Нет, но я много слышал о тебе, Талия».
Талия, всегда отличавшаяся хитростью, не ответила на эту звучную фразу. «Мы собираемся обсудить завещание», — пробормотал Парво, признавая, что Талия должна участвовать в разговоре, хотя и не объясняя сразу, почему.
Женщины уселись в удобные полукруглые кресла, коротая время, раскладывая
Парво, должно быть, юрист, работающий сдельно, а не почасово. Он продолжил: «Фалько, когда мы только что разговаривали, я заметил вопрос?»
«Только то, что меня удивила дата завещания. Я понимаю, что папа часто
исправления - и разве не было одного на прошлой неделе?
«Да, я принёс это вам», — спокойно ответил Парво. «Это кодицил. Ваш отец действительно часто вносил изменения, но само завещание он всегда оставлял в покое».
«Ваш гонорар за кодицилл гораздо ниже гонорара за новое завещание?» — сухо предположил я.
Парво улыбнулся, признавая то, что Па называл «соотношением цены и качества», а другие могли бы счесть подлостью. «Кроме того, кодицил часто является более гибким способом предоставления инструкций».
Я приготовился. «Так какие же полезные и гибкие распоряжения остались у старого нищего?»
Парво молча передал мне свиток, чернила в котором были такими свежими и чёрными, что от них почти не осталось запаха сажи. Я прочитал его. Подняв брови, я передал его Хелене, которая тоже прочла. Мы оба посмотрели на адвоката.
«Марк Дидий Фалькон, твой отец настоящим обращается к тебе с торжественной просьбой, называемой фидеикомиссом. Это — добросовестное обязательство». Грязное, неверное название.
Добросовестность здесь не играла никакой роли. «Это касается любого ребёнка Марка Дидия Гемина, иначе Фавония, рождённого у него после даты этого кодицила, включая ребёнка, рождённого посмертно. Вы обязуетесь обращаться с любым ребёнком, которого, как вам известно, ваш отец намеревался признать вашим сестрой или братом, в соответствии с условиями завещания». Парво знал, какие указания он мне даёт. Новорождённой девочке следует дать то же, что и моим сёстрам.
Ренты. Ребёнок мужского пола уменьшит моё наследство вдвое. «На этом я тебя и оставлю, Фалько. Если у тебя возникнут какие-либо вопросы, я дал твоей жене свой адрес. Рад познакомиться с тобой, Елена Юстина, и с тобой тоже, Талия».
Будучи опытным семейным адвокатом, он выпустил стрелу и тут же скрылся.
Мы с Эленой повернулись к нашей старой подруге Талии. Элена молча оперлась подбородком на сложенные руки. Мне оставалось только спросить: «Талия, я правильно понимаю, что ты беременна?»
Она с сожалением посмотрела на меня. «Тебя здорово поймали, Фалько».
Талия выглядела хорошо сохранившейся. На арене она могла бы сойти за стройную девушку, но вблизи я бы дал ей лет сорок. Изящные римские манеры не позволили мне предположить, что она слишком стара для этого. Возможно, она так думала.