Шрифт:
Милой и доброй Юле посвящаю
ПРЕДИСЛОВИЕ
В прозе Евгения Ройзмана явственно слышен его голос, видна его личность, прочитывается биография.
Когда-то Бюффон сказал: «Стиль — это человек», что совершенно справедливо. Стиль Евгения Ройзмана — это он сам, как человек во всей своей сложности. В этом стиле — его отношение к действительности.
Эта проза
Проза Ройзмана лежит в русле русского неореализма, который был начат Варламом Шаламовым. Это тот случай, когда жизнь описывается без всяких украшательств и завитушек, а такой, какая она есть. Честной, правдивой. Даже если она придумана или додумана.
Подкупают внешняя безыскусность и доверительность — так разговаривают с приятелем, собутыльником, попутчиком. И вот эта доверительность вызывает огромное доверие.
И непростой, сильный характер этого человека становится понятен. Понятной становится его трудная судьба, в которой и ранняя тюрьма, и университет, и Государственная дума, где Ройзман был независимым депутатом. Он организовал общество по борьбе с наркотиками — страшным злом, которому покровительствуют на самом верху влиятельные люди. И вместе с тем Ройзман, историк по образованию, много сил отдает изучению русской культуры, церковной культуры. Жизнь у него не без риска и часто бывает просто опасной, поэтому хочется пожелать, чтобы Всевышний его хранил и впредь.
Михаил Веллер
МИРОНОВО
Родина предков по линии матери — село Мироново на Реже. Русские там живут уже почти четыреста лет. Заходили с Русского Севера. Теснили вогулов, черемисов, башкир, закрепились. Жили хлебопашеством, охотой, рыбалкой, бортничеством. Крепостного права, как такового, не знали.
В 1662 году татарский хан Кучук собрал аятских башкир, вогулов и татар и ударили на село Покровское. Село выжгли. Мужиков порубили. Старики, женщины и дети заперлись в церкви. Церковь сожгли. Двинулись на село Липино. Сожгли. И через Колмацкий брод пошли на Арамашевскую слободу.
Слобода стоит на высоком месте на излучине Режа. Просматриваются все окрестности и река вверх и вниз по течению. Крепость была серьезная. С ходу взять не получилось. Пограбили, пожгли окрестности и откатились. В это время подоспело ополчение — русские мужики из деревень Липино, Мироново, Гостьково и братия из Богоявленского монастыря, что близ Невьянской слободы. Сошлись в жестокой битве на полях за деревней Гостьково. Бились до темноты. С утра русские хоронили своих, восставшие — своих, друг другу не мешали. Битва больше не возобновлялась, восстание захлебнулось. В летописи осталась всего одна фраза: «…Священноинок старец Давыд побил на походе воровских татар человек с двести».
На расстоянии версты насыпали два кургана. Позднее русские над своим поставили большой каменный крест из розового гранита. Через некоторое время в память погибших поставили небольшую часовню. Часовня простояла более 250 лет. В 1938 году ее раскатали. Гранитный крест повалили и сбросили в лог.
Курган долго не распахивали: все местные знали, что это за курган. Распахали позднее, в 80-х. Пацаны находили там кости и наконечники стрел. Местный тракторист зацепил гранитный крест стальным тросом, вытащил из лога и на тракторе приволок к себе во двор. Велел, когда умрет, поставить ему на могилу. Умер. Крест поставили. Выкрасили веселой изумрудной краской. Он и сейчас там стоит, на Гостьковском
В Гостьково остался последний человек, ему за восемьдесят, который точно знал место, где стояла часовня, где был крест и где был насыпан курган. Если бы мы не успели его расспросить, это место не сумел бы показать ни один человек на планете. Этим летом поставим там большой поклонный крест.
Однажды в экспедиции заехал в Сарапулку, старое русское село. Почти брошенное уже. Познакомился с пасечником Михаилом Ивановичем Шестаковым, потомком могучих старообрядцев. Походили с ним по округе. Увидел красивый каменный виадук над ручьем.
— Что это? — спрашиваю.
— Дорога шла с демидовских заводов. У нас и второй виадук стоял над оврагом, и еще бы пятьсот лет простоял, но его сломали.
— Зачем? — спрашиваю. — Там ведь сейчас через овраг не проехать.
— А в 80-х плотину через Ямбарку строили спешно для мелиорации, а камней не было, туда и бухнули все. И все дома каменные, которые брошенные, туда бухнули. И церковь Михаила Архангела, что на бугре стояла, сломали и туда бухнули. Но все зря оказалось. Не в том месте сделали плотину. Не получилось.
Возле церкви росли три огромных кедра. Каждый год они давали шишек на всю деревню. В начале перестройки один кедр спилили, другой сгорел, а третий сам засох.
Невдалеке была небольшая деревянная церковь. Сейчас часовни нет, а по кругу растут старые тополя. Церковь сломали в 30-х. (Дед Михаила Степановича с риском для жизни утащил на спине огромную, тяжелую Надвратную Сень — икону, изображающую второе пришествие и Страшный суд. Икона семьдесят лет простояла в амбаре. Михаил Степанович подарил ее нам, и теперь она выставлена в музее Невьянской иконы.)
А за разрушенной часовней в 1911 году был похоронен прадед Михаила Степановича. Прадед был совершенно уникальным человеком. Он построил в селе земскую школу, земскую больницу и большой приют для сирот.
В лопухах мы нашли поваленный мраморный памятник с полустертой надписью: «Доброму пастырю от благодарных односельчан».
— Почему памятник на земле? — спрашиваю.
— А в середине 90-х приехали какие-то, памятник повалили, могилу раскопали, останки выкинули… Что им надо было, не понимаю…
— Клад, — говорю, — искали, пидорасы…
Общими усилиями очистили памятник, все отфотографировали. Договорились с Михаил Степановичем, что напишет мне все, что помнит, о своем селе и о своих предках…
Ну, в общем, даже писать неохота дальше. Я даже не знаю, для чего я это рассказал. Я просто все время думаю, есть ли у нас будущее на нашей земле? А если есть, то какое?
Поехал с дочкой к себе в деревню. Пристроил ее под опеку к родне. Пока она гладила лошадей, бегала за маленьким теленком и возилась со щенком, мы сгоняли в Гостьково. Забрали Василия Данилыча, ему уж девятый десяток, а помнит все мелочи и подробности из детства, как будто у него компьютер в голове. Поехали смотреть место, где стояла часовня.