Нейромантик
Шрифт:
Молли напряглась.
– Да не волнуйся, я знаю, что ты здесь ни при чем.
Пальцы Три-Джейн нежно гладили кожу Молли выше ремня кожаных джинсов.
– Его самоубийство – следствие моих манипуляций с управлением процессом замораживания и размораживания его усыпальницы. Но сама я фактически никогда с ним не встречалась. Меня зачали после того, как он в последний раз лег в холодный сон. Однако я хорошо его знала. Очень хорошо. Компьютеры виллы помнят все. Я видела, как он убил мою мать. Я покажу тебе эту пленку, когда тебе полегчает. Он задушил ее в кровати.
– Почему он убил ее?
Взгляд
– Не смог принять то направление развития, которое мать избрала для нашей семьи. По ее инициативе были созданы наши искусственные разумы. Она была мечтательницей. Она видела наше будущее в симбиозе с ИР, действующими по нашим приказам. По нашим сознательным приказам. Тесье-Ашпул должны были стать бессмертными, ульем, в котором все мы выступали бы как частички единого целого. Потрясающе. Я прокручу тебе ее пленки. Это около тысячи часов. Но, скажу откровенно, я так и не смогла понять ее – ее идеи умерли вместе с ней. Ее воля больше не влияла на наше развитие, и мы начали хоронить себя под самими собой. Теперь мы очень редко бываем на людях. Я, наверное, единственное исключение.
– Ты сказала, что пыталась убить старика? Ты испортила программу криогенной системы?
Три-Джейн кивнула.
– Но мне помогли. Призрак. Так я назвала его, потому что, когда я была маленькой, то думала, что в сердце машин живут призраки. Голоса. Один из них – тот, кого ты называешь Зимним Безмолвием. Это код в регистре Тьюринга нашего ИР в Берне. То, чему служишь ты, – всего лишь одна из его подпрограмм.
– Один из? Есть и другие?
– Есть еще один. Но тот уже несколько лет отказывается разговаривать со мной. Мне кажется, он замкнулся в себе и вообще перестал чем-либо заниматься. Подозреваю, что оба они представляли собой две части плана моей матери, потому что производство ИР и их электронной основы происходило по ее специальному заказу. Она была очень скрытной женщиной, когда полагала, что сохранение тайны действительно важно. Вот, пей.
Три-Джейн приложила мягкую пластиковую трубку к губам Молли.
– Это вода. Пей, только немного.
– Джейн, прелесть моя, – раздался довольный голос Ривейры где-то вне поля зрения Молли, – забавляешься?
– Оставь нас, Питер.
– Играем в доктора…
Внезапно в десяти сантиметрах от носа Молли повисло изображение ее собственного лица. На нем не было повязки. Левый имплантат был разбит вдребезги, длинные осколки серебристого пластика глубоко вонзались в глазницу, превратившуюся в повернутое боком озерцо крови.
– Хидео, – сказала Три-Джейн, поглаживая живот Молли, – сделай Питеру больно, если он не уйдет. Пойди искупайся, Питер.
Проекция исчезла.
19:58:40 в темноте забинтованного глаза.
– Он сказал, что ты знаешь код. Питер сказал. Зимнему Безмолвию нужен этот код.
Кейс неожиданно почувствовал под левой грудью Молли что-то твердое – ключ на тонком нейлоновом шнурке. Ключ с надписью «ГОЛОВ-Т».
– Да, – ответила Три-Джейн, убирая руку. – Я знаю его. Я заучила этот код еще в детстве. Мне кажется, что я услышала его во сне… Или где-нибудь среди тысячи часов дневников моей матери. Но я думаю, что
Кейс отключился.
– Странная малышка, а? – Финн улыбался Кейсу с экрана старого «Сони».
Кейс пожал плечами. Он увидел, что по коридору к нему идет Малькольм с «Ремингтоном» на плече. Сионит улыбался, кивая головой в такт неслышному ритму. Тонкие желтые проводки выходили из его ушей и исчезали в боковом кармане куртки без рукавов.
– Даб, чувак, – сказал Малькольм.
– Ты что, спятил? – удивился Кейс.
– Я все слышу, чувак. Праведный даб.
– Эй, ребята, – сказал Финн, – на старт. Транспорт на подходе. Я не могу особенно часто откалывать такие тонкие номера, вроде видеозаписи Восемь-Жана, сбившей с толку нашего камердинера, но довезти вас до покоев Три-Джейн в силах.
Из дальнего конца коридора, из полукруглой бетонной арки, вывернула знакомого вида тележка, возможно, та самая, в которой недавно ехали негры. Но сейчас сиденья были пусты. Кейс поспешно выдернул адаптер из гнезда. На спинке одного из сидений, вцепившись лапками в мягкую черную обивку, висел маленький «Браун». Красная полоса на его корпусе безостановочно мигала.
– А вот и попутка, – сказал Кейс Малькольму.
20
Его злость снова пропала. И он тосковал по ней.
Маленькая тележка была переполнена: Малькольм с «Ремингтоном» на коленях, Кейс с декой и конструктом на груди. Карт неся со скоростью, на которую он явно рассчитан не был; перегруженный автомобильчик кренился на крутых виражах, поэтому Малькольму приходилось свешиваться с сиденья в сторону, противоположную повороту. Это не доставляло неудобства, когда тележка поворачивала налево, потому что Кейс сидел справа, но при правом повороте сионит наваливался на Кейса и на его деку, вминая их в сиденье.
Кейс не имел ни малейшего представления о том, где они. Все казалось ему знакомым, но он не был уверен, что раньше видел именно это место. Круглый зальчик со стеллажами, заполненными всяческими диковинами: черепа огромных птиц, монеты, чеканные маски из серебра. Все это Кейсу было в новинку. Слышно было только пение электрических моторчиков тележки и шуршание шин, да еще время от времени, когда Малькольм наваливался на Кейса при крутом правом повороте, из наушников пилота доносились едва различимые обрывки даба. Дека и конструкт вдавливали сюрикен, лежащий в кармане куртки, Кейсу в грудь.
– У тебя есть часы? – спросил Кейс у Малькольма.
Сионит тряхнул дредами.
– Время – оно и есть время.
– Господи, – простонал Кейс и закрыл глаза.
«Браун» пробежался по холмистой ковровой равнине и постучал лапкой с мягким наконечником по низу огромной прямоугольной двери из коричневого дерева. Позади Кейса и сионита шипела и разбрасывала из-под днища искры тележка. Искры впивались в ковер. Запахло паленой шерстью.
– Сюда, чувак? – Малькольм указал глазами на дверь и снял ружье с предохранителя.