Шрифт:
Созонова Ника Викторовна
Никотиновая баллада
24 июня
Когда-то я умела летать. То есть мне так казалось, когда, сидя на холме над рекой или на подоконнике, я смотрела на зеленую траву под ногами или серую кожу асфальта. Хотелось развести руки в стороны, сильно оттолкнуться ступнями и понестись — сперва на бреющем, потом все выше и выше. Теперь я разучилась так думать, так мечтать. Что осталось от той девочки с распахнутыми глазами и вечно задранной вверх головой? Порой я так засматривалась на звезды или облака, что падала на ровном месте и разбивала коленки или лицо.
Сегодня мой день рождения. Мик сказал, что это прекрасный
Итак, сегодня мне стукнуло двадцать три. Это не настолько критическая дата, чтобы закопаться в нечто глобальное типа смысла жизни или иллюзорности всего сущего, но в то же время — приличный срок, чтобы подвести какие-то итоги.
Сегодня я в гордом одиночестве пью хорошее красное вино. Любуюсь, как оно переливается в бокале всеми оттенками рубинового. Мик сидит на подоконнике с сигаретой. Он никогда не пьет и почти всегда курит. Он — друг детства. Единственный друг. Когда мы познакомились, он был щуплым и большеухим, а вырос, можно сказать, в красавца. Большие строгие глаза, серо-голубые, почти прозрачные. Оттопыренные уши теперь закрыты светлыми волосами до плеч. Не портят впечатления даже ассиметричный рот, словно ласково усмехающийся чему-то, и шрам на левой скуле. В общем, если бы девчонки нашего областного центра увидели его, влюбились бы поголовно. Но его никто не видел и не увидит, кроме меня. Он — моя шизофрения, выдумка, раздвоение личности. Не знаю, как обозвать точнее, но я смирилась со своим сумасшествием и научилась вести себя так, чтобы окружающие не замечали, что с головой у меня не все в порядке.
Я подымаю бокал. Мик прикладывает пальцы к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Освещенная заходящим солнцем фигура в проеме окна весьма колоритна, и я, отставив вино в сторону, берусь за карандаш. Я художница. Впрочем, это громкое слово — оно для тех, чьи картины продаются на выставках. Кто, небрежно кинув дорогую шубу на стул в мастерской — просторной мансарде под самым небом, и, сделав пару мазков, обращается, поджав губы, к замерзшей натурщице: 'Шли бы вы домой, душенька, сегодня вы явно не в лучшей форме'. А я — я просто рисую цветы, бесформенные узоры, вывернутое подсознание, да еще портреты несуществующих людей, которые никому кроме меня не нужны. И натурщик у меня всего один, да и он не особо любит позировать.
— Мик, как ты смотришь на то, чтобы я не пошла сегодня на работу? — Мысль еще не до конца сформировалась в моей голове, но уже облеклась в слова. Со мной всегда так.
— Как хочешь, Тэш, — он слегка приподнимает бровь. Значит, удивлен.
— Да, хорошая идея. Что я там забыла в свой день рождения? Илонка не рассердится — вряд ли сегодня будет много клиентов. А мы с тобой поиграем в шахматы, почитаем умные книжки. Или в парк гулять пойдем на всю ночь. И ты будешь признаваться мне в любви, стоя на одном колене, в серебряном свете луны.
— Во-первых, луны не будет: новолуние. Во-вторых, обойдешься! — улыбается ехидно-ехидно, зараза. — И вообще, лучше шахматы и умные книги.
— Нет, ты не романтик! — В притворной истерике я отбрасываю карандаш, заламываю руки и валюсь как подкошенная на палас. — О, жестокосердный, ты забыл, что обещал вечно хранить мне верность? А еще, — я принимаюсь загибать пальцы: — исполнять все мои капризы, мыть посуду, выносить мусор, доить корову моей внучатой прабабушки и чесать мне перед сном пятки.
— Тэш, слушай, а?..
— О да, крутобровый повелитель моего сердца? — изображаю почтение и внимание, усиленно хлопая ресницами.
— Может, на работу пойдешь, а?..
— О нет! — содрогаясь, я закрываю лицо
Я захлебываюсь рыданиями. Мик, наконец-то, включается в игру, сползя с подоконника и рухнув на колени перед моим распростертым туловищем.
— Конечно, о моя госпожа! Повелительница моего сердца, а также почек, селезенки, поджелудочной железы и прочих не менее жизненно важных органов! Конечно, мы пойдем гулять и будем бродить по темному пустынному парку до рассвета, а когда лучи солнца окрасят вершину Фудзи нежно-розовым, совершим ритуальное самоубийство и, взявшись за руки, полетим навстречу предкам, и полдень будет согревать наши прозрачные спины.
— Так-то лучше! — Я села, перестав строить из себя припадочную, и ласково подула ему в лоб. — Ну, двинулись?
— А у меня есть выбор?
— Черта с два!
Мы выходим из дома. До парка рукой подать. Идем молча. Я предпочитаю не разговаривать с Миком на улице, хотя его и не слышит никто, кроме меня, а он уловит любое мое слово, даже если я скажу его шепотом или проговорю про себя. Меня, кстати, это крайне бесит.
Безлюдно и тихо. И правильно: какой идиот выползет на ночь глядя, да еще в будний день? Я не боюсь ночи — я ее люблю. Могу часами смотреть на серебристую в свете звезд траву, впитывать шорохи и скрипы ночного мира. В темное время суток лучше всего думается. Хорошо и просто слушать и смотреть, вне неспешного потока мыслей. Мик никогда не нарушает моего добровольного одиночества. Стоит молча — столько, сколько нужно мне. Курит через каждые пять минут.
— А ты не удосужился мне даже подарок на день рождения подарить! — Налюбовавшись травинками и листочками, я поворачиваюсь к нему.
— Я ждал этого вопроса! Обычно ты задаешь его сразу, как открываешь глаза, а сегодня сдерживалась рекордно долгий срок.
— Ты меня слишком хорошо и долго знаешь, поэтому не замечаешь, как я меняюсь.
— Может быть, — он пожимает плечами. — Ну, возьми вот, с праздником! — Он вкладывает мне что-то в руку и целует в левую бровь.
Его подарки никогда не имеют практической пользы и не бывают ценными. И все же они дороги мне. На этот раз он вручил мне оранжевый шарик для пинг-понга.
— Это ты.
— Не очень-то тактично напоминать мне о самых существенных недостатках моей внешности: о росте и цвете волос.
— Ты не поняла. Его, как и тебя, не сломать, не разбить. В воде не тонет, нигде не задерживается — скачет себе через сетку от ракетки к ракетке.
— Сломать его можно очень легко: всего лишь сдавить в ладони. И потерять легко.
Мик не отвечает, и я с нарочитым вздохом отправляю подарок в карман.
Да, я еще не сказала: я проститутка. Разумеется, я в курсе, что большая часть народонаселения считает это занятие плохим и аморальным. Но мне пофиг, если честно. Нельзя сказать, чтобы на панель меня толкнула нищета, голод или что-нибудь в этом роде. Я могла бы работать продавцом или официанткой — собственно, я ими и работала какое-то время, пока не определилась со своим последним занятием. Оно ничем не хуже прочих. Я вовсе не нахожу зазорным торговать своим телом. Кстати, часто моим клиентам требуется скорее психотерапевт, чем свежая плоть для нижних потребностей. Им нужны уши больше, чем другие части тела. Конечно, так бывает не всегда. Но немаловажен и финансовый фактор — то бишь презренное бабло. Платят в этой сфере побольше, чем продавщицам и официанткам, а ведь на одни сигареты мне и Мику уходит по паре штук в месяц.