Шрифт:
Слова в узелке
Найман Анатолий Генрихович родился в Ленинграде в 1936 году. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Живет в Москве. Постоянный автор “Нового мира”.
* *
*
Начинается
Что-то клекота птичьего вроде. И он нарастает.
В это время с запруды сползает туман, как парик,
обнажая серебряный череп. И лебедь взлетает.
Проступают слова. Но не в них откровенье, не в них.
В иерейском их пафосе, вот в чем. Гримасой раввина
и одышкой кюре чья-то речь вырождается в стих —
для кого? — для собравшихся в креслах с вином у камина.
Этих жар литургий не словарная печь, а гортань
накалившимся хрящиком вольтовых дуг нагнетает:
повелитель ее и слуга, богоравная рвань,
разжимает уста, и из них белый лебедь взлетает.
Не за смыслом уже, а за беглым следя по лицу
дуновеньем от взлета, и смысл его мало-помалу
начинает ухватывать слух, благосклонный к певцу,
и бокал, поднимаясь, звенеть не мешает бокалу.
Этот эллинский звук европеец, подросток-старик,
как струну, подголоском в свой собственный гул заплетает,
в иудейски скрижальный, свободный от звона вериг,
отчего с языка, как с реки, белый лебедь взлетает.
* *
*
Этот июньский день
вписан в ничто — и ни в что
больше. И думать лень
позже о нем. Точней,
времени нет. Ничего нет.
Разве что душу тронет
что-то вроде войны,
лепящей кровь и родину,
или триумфа матери,
в родину влившей кровь.
Только они хранят
день этот, лето, всю жизнь
в мелких июньских цветах
и
обесцвеченных светом.
Хрупкому танцу подвластен
выбор памятной даты
и соцветьям резным.
Слезы льются напрасно,
дух непоколебим.
* *
*
Сицилийского он не глотнет, наслаждаясь, вина,
ни кифара, ни пение птиц не вернут ему сна,
потому что он болен смертельно. Точней, умирает.
Но сама по себе продолжается с жизнью игра:
веселее, чем хочет он, дети кричат со двора,
на углях у старухи вздремнувшей кефаль подгорает.
Скоро век, как про это на русском писать языке
научил нас еврей, проносивший слова в узелке,
как улитка свой дом. Узелок завязавший на память
о таких дословесных, как “солнце”, “вода” и “земля”, —
дал обет каковые он веточками миндаля
в честь свою и во имя, хоть звался иначе, обрамить.
Здесь проехался шинами дутыми велосипед,
распоровший дорогу, как плуг реактивный торпед,
прочертивший прямую одну по песку и по глине —
клинописную строчку со словом разборчивым “был”.
Про кого, неизвестно. Письма сохранившую пыл —
непонятно зачем. И не в буквах, а в зубчиках линий.
* *
*
Мы желаем видеть нашего царя.
Книга Исхода.
Что бы там ни возникло,
ни разгорелось, ни сгнило,
где бы ни проканало,
мы хотим это знать.
Пусть с полногтя, с полмига,
c тень декрета и мифа,
с проблеск воды в канаве —
мы, плебеи и знать.
Мы хотим это видеть.
Что, понять, это значит.