Шрифт:
Песенка без припева
* *
*
Странно. Вроде сам ты не больше песчинки,
а грехи твои — паче песка морского.
Сходил в гастроном. Часы принес из починки.
Прилег
Запечатленный ангел. Очарованный странник.
Точка без измерений в степи без конца и края.
Самовар. Икона. Тульский печатный пряник.
Алконост и Сирин на ветвях за оградой Рая.
Хорошо жить народу на облаке, на воздусех,
в сретенье Господу, тако всегда со Господом будем.
Хорошо девицам ходить в сарафанах, стеклянных бусах,
продавать мед и млеко ангелам, бесам и людям.
Да и тут живут, и мы проживем, похоже.
Закипает чайник. Потешимся разговором.
Холодно в доме. Странно — мороз по коже
вроде мурашек. А по стеклу — узором.
* *
*
Иногда хочется лечь на скамью вниз лицом
на главной аллее в центральном сквере,
пусть думают, что происходит, умер — и дело с концом,
болен или просто выпил, по меньшей мере.
А тут ни то, ни другое, ни третье, просто так,
неподвижное тело всегда загадка
для тела движущегося, подпевающего в такт
своим шагам, вдыхающего без остатка
весь кислород, выдыхающего весь углекислый газ,
на радость зеленым листьям справа и слева.
А ты лежишь, и пища для слуха и глаз —
лушпайки, окурки, да песенка без припева.
И кто-то толкает тебя, ладонь положив
между твоих лопаток: приятель, подвинься малость…
Все хорошо. Ты трезв, здоров и, главное, жив.
Жаль, что ждать больше нечего. Времени не осталось.
* *
*
Хочешь
Вот и пальцы начали двигаться. Сжимай-разжимай кулачки.
Между коленок зажат портфель. Там цветные карандаши,
готовальня, тетрадка, дневник, треснутые очки.
Четырехглазый придурок, опять задевал куда-
то варежки, нужно было пришить, как в детском саду,
к ленточке, пропустить через рукава, невелика беда,
посмеются, зато не замерзнешь. Глядишь на гряду
облаков в морозном небе. Балкон и карниз.
Искрятся сосульки на солнце. Стоят на своих местах
Атланты. Когда теплеет, лед срывается вниз.
Нельзя под стенкой ходить. А хочется именно так,
тишком, под стенкой, вот так, как пойдешь теперь,
сейчас мороз, безопасно, сожмись снаружи и изнутри.
Кое-как доплетешься домой, постучишься в дверь —
до звонка не дотянешься. Бабушка, разотри
мне руки! Конечно, она подышит и разотрет,
и в чайнике — слышно — уже закипает вода.
И на великих просторах великой страны великий народ
тоже топчется, дышит в ладони, чтоб пережить холода.
* *
*
Образ размыт, но остается голос
в телефонной трубке, потом — в памяти, а потом
где-то там, возле совести, заполняя полость
в запустевающем мире, вернее — почти пустом.
Ты опять поступил не так. Успокойся, все будет в порядке.
Сколько раз тебе говорить. А ну, повтори мне то,
что я сейчас сказала. Не слушал. На брюках складки.
Двойные. Кто их разгладит? Знаю сама, что никто.
Утюгом допотопным, через мокрую тряпку, сильнее,
прижал — отпустил. Шипение. Поднимается пар.
Сколько раз повторять! Впрочем, тебе виднее.
Вымахал, сгорбился, состарился и пропал.