Шрифт:
Краснокожие Северной Америки, воспетые Купером и Эмаром, быстро исчезают. Цивилизация белых, предводимая бесстрашными пионерами, все уже и уже стягивает железное кольцо, которым она окружила вольные степи. Теснимые ею, индейцы удаляются в самые недоступные места, на север и запад, но и там топор скваттера настигает их. Пройдет еще несколько лет, и, может быть, во всей Северной Америке не останется ни одного представителя «детей Великого Духа», только названия местностей будут напоминать об исчезнувшей расе.
Но если северные
Блуждая по Гвиане, я познакомился с одним из таких, не тронутых цивилизацией, краснокожих. Наше знакомство не продолжалось и недели, как уже Тайропу, — так звали индейца, — стал одним из самых верных моих друзей. Медно-красный мой приятель с тех пор и не клялся иначе, как своим кумом, белым целителем. Я поддерживал эту экваториальную дружбу способом, употребляемым во всех концах света, — небольшими подарками. Стеклянные ожерелья, медные кольца, дешевые ножи, маленькие куски материй — вот что скрепляло нашу дружбу. Была еще одна вещь, сильно привязывавшая ко мне Тайропу. По красно-сизому цвету носа моего достойного друга я сразу увидел в нем большого любителя тафии (сахарной водки), а так как она у меня никогда не истощалась, то уверениям Тайропу в дружбе и его посещениям не было конца.
Впрочем, в качестве достоверного рассказчика я должен прибавить, что мой драгоценный приятель никогда не приходил ко мне с пустыми руками. Напротив, у него всегда находился какой-нибудь подарок для меня: то красивая стрела, то легкое весло из иарури с изящными рисунками, то крепкий, гладкий лук, то пагару — красивая корзинка, украшенная перьями ара, тукана и других птиц; то, наконец, ожерелье из зубов ягуара.
Читая об этих подарках, может быть, кто-нибудь удивленно спросит: «Да кто же жаднее, белокожий или краснокожий?»
Отвечу на это: «Оба мы стоили друг друга, и если мой багаж увеличивался от подарков Тайропу, то и он немало перебрал у меня, особенно выпил водки».
Обычно каждый визит краснокожего друга заканчивался тем, что я вытаскивал новую бутылку тафии, которая разливалась в два огромных стакана. Мы чокались, и Тайропу залпом осушал свою посудину. Затем, так как я питаю отвращение к любым спиртным напиткам, он невзначай брался за мой стакан и, со словами: «За твое здоровье, кум!» — живо опрокидывал его себе в рот.
За тафией следовало крепкое рукопожатие, и довольный индеец уходил домой.
В одно из таких посещений, после обычного возлияния, я подал гостю пачку табаку и невозмутимо прибавил:
— Теперь, Тайропу, принеси мне свою куи-дару (дубину). Я дам тебе за нее все, чего ты хочешь. Слышишь? Да приноси поскорей: я непременно хочу ее иметь.
Прояснившееся от табака и водки лицо моего приятеля вдруг потемнело, и он глухим голосом отвечал:
— Ты хорошо знаешь, что я не могу… Это куи-дару Иопи.
Этот отказ, столь странный для обычно уступчивого индейца, подзадорил мое любопытство, и я еще сильней захотел эту дубину.
С виду куи-дару Иопи ничем не отличалось от массы других дубинок. Это был кусок железного дерева длиной четверти три, а толщиной с добрую жердь. Его четырехугольные бока были гладко обточены и оканчивались утолщением кубической формы.
Смертоносное орудие было обвязано куском хлопка, на котором виднелись какие-то красные пятна. Ясное дело, с ним была соединена какая-то легенда, но упрямый краснокожий не отдавал дубинки и не соглашался рассказать ее истории. Я просто не узнавал в этом упрямце доброго и услужливого вождя аруагов.
Впрочем, несмотря на это облачко, омрачившее было нашу дружбу, мы остались прежними приятелями и по-прежнему одаривали друг друга разными вещами.
Настал день моего отъезда, за мной приехала туземная лодка.
В последний раз я пригласил к себе на обед Тайропу и всю его семью, состоявшую из трех жен и дюжины детей. Мы отдали должное вяленому мясу маипури (тапира) с перцем, разным плодам и рагу из коати (черной обезьяны), приправленному маисом. Обильная выпивка завершила наше празднество. После обеда я собрался, как обычно, закурить сигару, как вдруг с грустью заметил, что мой проселитренный трут подмочен. Делать нечего, нужно было идти за хлопками багульника, которые служили прекрасным трутом…
Вдруг мне вспомнилось, что в охотничьей сумке сохранилась одна коробка восковых спичек, последняя, которую я берег, как зеницу ока. Полезть в сумку, вынуть коробку и чиркнуть спичкой было делом одной минуты.
Но, Боже мой, что это?! При виде вспыхнувшей спички все — и старые, и малые члены фамилии Тайропу, — в изумлении вскочили со своих мест и простерли руки к небу в немом оцепенении.
— Ох, кум!.. Ох!.. — вскричал отец семейства, первый выходя из оцепенения. — Что это за зверь?
— Да это простая спичка, черт возьми! — вырвалось у меня.
— Ох, кум!.. Ох! — заохал Тайропу.
— Ох!.. Ох!.. Ох!.. — хором повторили за ним чада и домочадцы.
— Дай мне эту сп… ич… ку, как ты зовешь ее!
Конечно, я не имел ничего против удовлетворения этой невинной фантазии, и мой счастливый приятель с нескрываемым восторгом зажег спичку.
— Еще!.. Дай еще!..
— Нет, — отвечал я твердо, — больше не дам.
Невыразимая печаль омрачила лицо индейца. Крупные слезы задрожали у него на ресницах. Отказ, видимо, глубоко огорчил моего друга.
— Почему, кум? — спросил он плачущим тоном.
— Принеси мне куи-дару Иопи, тогда получишь и спички.
Бедный Тайропу нерешительно остановился. С одной стороны, жалко расстаться с вещью, которая была дорогим воспоминанием, с другой — страстное желание приобрести таинственные спички. Колеблющийся индеец присел на пол и в раздумье опустил голову на колени. Наконец жадность победила, и через двадцать минут я получил в руки желанный предмет.
— Это не все, — сказал я ему, — ты должен еще рассказать мне историю Иопи. Мы едем через час, и у тебя достаточно времени для рассказа.