Осколки
Шрифт:
– Она спасла меня, – подсказал Ча, хотя и не был уверен, что его услышат.
– Она… – рассеянно кивнул шаман. – Она оказалась сильной – значительно сильнее тебя.
Это прозвучало укором, будто именно Ча должен был стать тем самым гениальным творением, которым шаман собирался гордиться. И теперь в его голосе слышалась досада.
“Ты умер, – хотелось сказать Ча. – Ты давно гниешь в земле”.
Промолчал. И северный шаман молчал тоже, будто бы сам знал это. Знал, и все равно пришел. Зачем?
– Я испытывал вас всем, кроме огня, но только
Он ушел, а боль осталась. Впрочем, с ней Ча был готов мириться. Слова шамана вплелись в эту боль, врезались в истерзанную душу Ча, рискуя оставить острые линии шрамов.
Утром пришла Лио и выкупала его. Ее длинные рыжие волосы были заплетены в тугую косу, которую целительница заправляла за пояс, чтобы не намочить в мыльной воде. Ча послушно терпел, пока она терла его кожу мочалкой – до жара, до красноты. И затем вытирала холстиной, грубой и колючей, как терновая ветвь. Изуродованная глазница вновь воспалилась, и Лио долго и скрупулезно промывала рану, удаляя вонючий гной, и накладывала целительную мазь. А еще делилась силой. Что мазь, что магия Лио спасали ненадолго, и примерно через неделю ей придется повторить процедуру, а Ча будет терпеливо сидеть и ждать, пока целительница закончит. Прятаться от боли и стыда в наспех созданную некогда скорлупу.
Впрочем, Лио ни за что не упрекнула бы Ча за слабость. Она была доброй, ласковой, с тонкими нежными пальцами, высоким голосом и звонким смехом. Лио часто приходила к Ча – намного чаще, чем остальные. Она рассказывала последние сплетни, делилась новостями, не заботясь о том, что многое из рассказанного Ча не запомнит. Когда Ча спрашивал о девочке с серыми волосами, Лио вздыхала и говорила, что она спешит к Ча. Нужно просто немного подождать. Просто дороги нынче занесло снегом, а тропы в предгорьях так и вовсе сделались непроходимыми. Возможно, к весне…
Ча соглашался, что по такой погоде лучше в горы не лезть.
Он все чаще забывал, как зовут ту девочку, что спасла его, и называл ее просто: девочка. Боль сжирала память. Чем дольше его спасительница отсутствовала, тем боль становилась сильнее. Скоро она сожрет Ча, и от него останется лишь пустая оболочка. Он надеялся лишь, что доживет до того дня, когда снег сойдет и проход по горным тропам перестанет являть собой безумие. Тогда девочка вернется, и Ча станет легче. Только бы успела…
Днем Рыба говорил о грядущей войне. Мол, какой-то принц умер, и теперь всем грозит большая задница, потому что некий король созвал знамена и идет к границе. Ча долго пытался понять, что общего у принца, задницы и знамен, но так и не смог. К закату он решил, что принц обмарался и попытался скрыть свой позор, подтеревшись чьим-то знаменем, а король узнал и рассердился. Наверное, война – это
Шаман часто наказывал его.
Шаман умер, напомнил он себе. Давно. А потом и это вылетело у него из головы. Так неизменно случалось к ночи, и Ча знал: завтра он не вспомнит ни слова из рассказанного Рыбой. А тот по привычке потреплет его по плечу, неуклюже улыбнется и скажет:
– Ничего, парень. Ничего. Все как-то будет… Вот вернется…
И назовет имя девочки. А Ча вспомнит и будет повторять его весь день, до головокружения, до помутнения в глазах, надеясь, что уж на этот раз боль не заберет у него воспоминания.
Ночь снова все сотрет, как морская волна, слизывающая с берега мусор во время отлива.
Роланд
Он мерил шагами спальню. От угла до угла двадцать шагов, пять до кровати, пахнущей Лаверн, семь – до жаркого нутра камина, в котором еще теплились угли, подернутые налетом золы. Роланд поворошил их кочергой, и огонь отозвался искрами. Где-то под землей лениво зашевелилась дремлющая жила, отозвалась на гнев Роланда едва слышным стоном.
Роланд не думал об умирающем источнике, все его мысли остались там, во дворе, с его женщиной и наглым лордом Мореллом, насмехавшимся над Роландом практически не таясь. И это – в присутствии его людей! Если бы не Лаверн, не ее просьба, он бы ударил мерзавца, не задумываясь. Роланд предполагал, что значительно уступает некроманту в силе, но близость источника могла сыграть в его пользу, перевесить чашу весов. К тому же он был в такой ярости, что, казалось, мог порвать лорда Морелла голыми руками.
Какие у Лаверн могут быть дела с этим напыщенным наглецом, для которого границы клана ничего не значат? Все знали о том, что Атмунд настроен против Лаверн. Так какие известия из Капитула мог привезти леди Мэлори некромант?
Неожиданный визит, то, как несмело и робко держалась Лаверн рядом с Мореллом, неловкая просьба, отдающая враньем за версту… Нужно было остаться – там, с ней. Защитить. А он, как дурак, ушел. А ведь она всего лишь женщина, пусть и сильнейшая в королевстве. Ни один высший лорд не станет воспринимать ее как равную себе. Уж тем более такой, как Морелл.
Роланд направился было к двери, но в нее вдруг постучали.
– Войдите.
В покои лорда заглянул взъерошенный стюард.
– Она вернулась, милорд. Леди Мэлори ждет вас внизу.
Когда Роланд спустился, Лаверн сидела в кресле у огня, сжимая в ладонях чашу с горячим вином. Она переоделась, и теперь на ней был дорожный костюм из теплой шерсти, отороченный мехом горностая. Волосы были туго стянуты на затылке, лишь небольшая светлая прядь льнула к щеке.
Мария, склонившись к виску госпожи, что-то яростно шептала ей на ухо. Заметив Роланда, Лаверн жестом велела ей замолчать, и та отпрянула, будто присутствие хозяина дома ее пугало. Мария избегала его взгляда, а глаза и вовсе опустила в пол, имея при этом вид нашкодившего слуги.