Озеро Радости
Шрифт:
В Ясиных руках — карта Москвы. Ясины ноги в кедах — на теплой крышке канализационного люка. Лед вокруг люка оплавлен, по краю успела пробиться бледная травка, тут локальная оттепель, предоставленная теплосетью. Яся всматривается в карту и не может понять, что делать дальше. Карта — последний документ, к которому она пытается обратиться за помощью, — не сообщает ей ничего о том, куда можно пойти, чтобы переночевать в этом вымерзшем городе. Идущие мимо Яси люди закутаны в шубы и хмурой нелюдимостью похожи на операторов агентств недвижимости. В них отсутствует какой-то важный антропоморфизирующий атрибут. Их глаза не смотрят по сторонам, только под ноги. Это толпа
Среди этих косяков вдруг обнаруживается шерстящее их движение. Яся сначала обращает внимание на его направление и только потом на его источник. Некий субъект движется не вдоль проезжей части, а поперек тротуара, заставляя пролов вспучиваться и замирать. Он выносит из отмеченной массивными желтыми буквами химчистки ворох отутюженной и упакованной в целлофан одежды. Свои сокровища он складывает в приземистый автомобиль, в дизайне которого идея скорости победила идею респектабельности. Одет мужчина непривычно: торс затянут в плотный черный атлас со сложной вышивкой. Книзу наряд расходится тяжелыми складками, превращаясь в длинную юбку, прикрывающую обувь. На его груди — связка массивных ключей. Их размер отсылает к мыслям о дверях монастыря или храма. Ключи позванивают у самого пояса, сработанного из широкой полосы черного бархата. В Минске такого, пожалуй, примешь за аббата, в Москве он может быть кем угодно, даже торговцем китайским чаем на рынке. Его причудливость отфильтровывается в диапазон нормального. Подобных чудаков здесь слишком много.
Мужчина складывает в автомобиль последнюю порцию пакетов и, уже запрыгивая за руль, вдруг застывает, глядя на Ясю. Яся тотчас же отворачивается от чудака и вонзает взгляд обратно в карту. Внимательно рассматривая ее, она слышит приближение шагов. Каблуки у мужчины кованные. Они цокают, как копыта Люцифера.
— Mon amie, это карта, а не GPS! Установить соединение со спутниками не получится, даже если ждать два часа! — Бодро говорит слегка грассирующий голос прямо над ухом. — Судя по твоему наряду, ты слишком буквально поняла высказывание Ницше о женском умении наряжаться. О том, что оно выдает инстинктивную привязанность ко вторым ролям. Планируешь захватить мир, не снимая кед? Даже зимой? Тогда тебе нужен водитель! Давай я тебя подвезу!
Яся смотрит на незнакомца. Глаза у него веселые и, как ей кажется, добрые. Ничего люциферского во внешности нет. Лицо — соль с перцем. Кровь с молоком имеет свойство к сорока превращаться в соль с перцем.
— Хорошо, — говорит она, складывая карту. И повторяет, менее уверенно, увидев его улыбку, в которой мелькнули-таки чертики: — Хорошо.
После этого девушка садится в машину и ее собеседник сначала рвет с места (на его лице — мальчишеское удовольствие от эффектного старта) и только потом спрашивает:
— Куда тебе, ma cherie?
Яся не знает, куда ей. Москва — не Вилейка, поспать на вокзале не получится. От путешествовавших автостопом однокурсников она слышала что-то про сон на лестницах в питерских парадных, но московские подъезды все закрыты на кодовые замки. Ее собеседник интерпретирует задержку в ответе с пугающей проницательностью:
— Первый день в Москве? Ночевка обломалась? Планы
Яся набирает в грудь воздуха и снова задерживается с ответом. Непонятно, насколько глубоко стоит посвящать собеседника в провал планов по захвату мира. Стоит ли начать с исполнительного листа или, напротив, ничего о нем не рассказывать? И эту задержку он понимает верно:
— Все ясно. Москва бьет с носка. Я устрою тебе ночлег и, если захочешь, работу.
Он улыбается, но не той улыбкой, которая могла бы насторожить после такой фразы.
— Вы священник? — интересуется девушка.
Незнакомец весело смеется.
— Нет, я икона!
— Икона? — недоумевает Яся. — Иконы все в церкви. К ним бабушки ходят яйца освящать.
— Это раньше так было! — собеседник поднимает указательный палец, не отрывая ладонь от руля. — Теперь иконы все на подиуме. А бог, как сказал тот же Ницше — это некое предположение.
— Так вы модель? — понимает вдруг Яся причудливость его наряда и манеры общения.
— Нет, я не модель. Я — тот, кто их делает. Я — модельер, ma petite fille.
— И вы выхлопочете мне должность на обложке в журнале «Cosmopolitan»? — хмыкает Яся. — Но для этого мне нужно будет с вами переспать, да? Прямо сейчас? В машине?
Модельер хмурится. Когда он весел, он похож на Джорджа Клуни. Когда серьезен — на Джонни Деппа.
— Сплошные штампы, — вздыхает он. — А переспав с тобой, я должен расплакаться тебе в еще не успевшее остыть от страсти бедро и признаться, что я — гомосексуалист. Других ведь нет в fashion– индустрии. Хорошее шрамирование.
— Что? — переспрашивает Яся.
— Я про птиц на левом запястье. Дополняют образ.
— А, — произносит девушка и прячет ладонь в карман.
Мужчина достает телефон, набирает номер и прижимает трубку к уху плечом, не прекращая совершать сложные манипуляции рулем. Яся думает, что люди делятся на два типа: тех, кто, осуществляя подобное, замедляется, и тех, кто, разговаривая по телефону, вжимает педаль газа сильней. Возможно, так по-разному они реагируют на страх и опасность. Этот водитель — из вторых.
— Зовут тебя как? — успевает он спросить, пока в трубке идут гудки.
— Яся.
— Ага. А меня Рустем. Будем знакомы! Алё! Аслан? Асланчик? Привет, брат! — оживляется Рустем. — Ты в клубе сейчас? Слушай, тут девушке одной хорошей помочь с работой нужно. Возьмешь ее к себе в шоубиз? Ее Яся зовут. Ярослава в смысле. Красивое русское имя. И поселить ее тоже надо. Причем срочно, уже сегодня. Какая собой? — Водитель отрывается от дороги и оглядывает Ясю с ног до головы. — Да хорошая. У тебя таких нет. Симпатичная. — Его взгляд останавливается на спрятавшейся в карман ладошке. — И неиспорченная! Да! — Он посмеивается. — Ну понял! Сейчас будем!
Рустем убирает телефон, и автомобиль едет спокойней. Приборная панель подсвечивает лицо модельера рубиновым. Пожалуй, в салоне можно было бы проявлять пленку. Из динамиков доносится вполне-таки люциферское пение Ника Кейва. Ясю впервые в жизни назвали симпатичной. Возможно, дело в том, что Рустем не разглядел ее коротких ножек, а нос картошкой не выглядит катастрофой в рубиновом полумраке.
Яся вглядывается в огни города. Ей кажется, что даже фонари тут горят отчаянней, чем в Минске. В полную силу. Так, как будто это их последний шанс. Прогорев не так, сэкономив силы или обленившись, они будут отправлены домой — туда, откуда пришли в этот большой и жестокий город. И больше шанса осветить Москву им не представится.